Tagpoems

Почему некоторых поэтов надо бить ногами?

Потому что увлекаются и врут. Простой пример. Текст святого равноапостольного Бориса Борисовича:

…высоко в небе
появится сокол,
появится сокол
высоко над тучей.
В это время важно
не упустить случай
увидеть его крылья,
увидеть его перья
и вдруг удивиться:
«А кто это теперь я?

Хорошо? Вполне. Даже очень. Человек, который что-то увидел, — уже не тот, что миг назад, уже другой, он себя этого ещё не знает. Мощное, прекрасное наблюдение, кратко и красиво описанное. Но что дальше?

И почему внизу туча,
а надо мной ясно?
Видимо, я плакал
совсем не напрасно.
Видимо, вот оно,
пришло мое время,
а внизу медленно
идет мое племя.
А мне лететь выше,
а мне лететь в Солнце
и все-таки вспомнить,
что внизу оконце…

Нет, понятно, что метафора, и возможные интерпретации её на поверхности, но красота текста убита насмерть, потому что, если обратить внимание на буквальные значения слов, речь идёт о пошлом чуде, о перерождении, об, извините пожалуйста, душе, обретении крыльев и полёте. Тьфу! Ну зачем, зачем чёткое реалистичное просветление пачкать такими глупостями? Ясно же, что, раз человек оказался способен на подобную рефлексию — увидел нечто и удивился, кто это он теперь, значит, он уже перевоплотился, стал мудрее, чем секунду назад. Зачем к этому ещё полёты и переселение сознаний? Ужасно. И вот все они так. Сделают хороший, иногда гениальный маленький текст, а потом приписывают к нему всякие унылые глупые штампики. Для объёма, что ли?

Возмездие

В связи с наступлением снежного времени года вспомнил старый хит, решил перепостить. Вот:

Преступление и наказание

* * *

У меня бракованные боги.
Как ни поливаю, ни кормлю,
Всё равно они ломают ноги
Или вовсе сохнут на корню.

Хуй бы с ними, я живу — не плачу,
Не молюсь, не ною на Луну…
Но вот если сильно накосячу —
На кого мне сваливать вину?

Георгий Шенгели. Повар базилевса. Византийская повесть

ЛЖ-узер Pantoja сегодня опубликовал в своём дневнике восхитительную византийскую повесть. Не могу удержаться от её переопубликования здесь.

Под вечер хорошо у Босфора,
Хорошо у Золотого Рога:
Море, как расплавленный яхонт,
Небо, как якинф раскаленный,
Паруса у лодок пламенеют,
Уключины у весел сверкают,
И кефаль в мотне волокуши
Трепетным плещет перламутром.

Да и здесь, на Босфоре Киммерийском,
Тоже хорошо на закате;
Надо сесть на горе Митридата,
Не глядеть на город у подножья,
А глядеть на Азийский берег.

Там над синемраморным морем,
Над пунцовой глиною обрывов
Нежно розовеют колоннады
Гермонассы и Фанагории.
А над ними пурпур и пепел,
Изверженье кратеров бесплотных,
Бирюзовые архипелаги
И флотилии галер пламезарных.
И даже православному сердцу
Мечтаются «Острова Блаженных»,—
Грешная языческая прелесть,
Сатанинский соблазн элленов.

А на город глядеть не стоит:
В запустеньи древняя столица,
В капищах языческих — мерзость,
Ящерицы, змеи да падаль:
Гавань месяцами пустует,
Не видать и челноков рыбачьих:
Плавают они у Нимфеи,
Продают весь улов евреям,
А те его гонят к Требизонду
На своих фелуках вертлявых,
Здесь же и скумбрии не купишь!

Обнищала древняя столица,
Оскудели фонтаны и колодцы,
Еле держатся башни и стены,
Ноздреватые, как сухая брынза.
А в степи хазары кочуют,
А в Согдайе готы засели,
И уже, говорят, к Фанагории
Подступали какие-то руссы.

Да и в городе самом неспокойно:
Архонтесса впала в слабоумье,
Преполит народу ненавистен,
Показаться на базаре не смеет,
А геронты в городском совете
Точно псы весною грызутся.

Хочется Богу помолиться
(И собор вот построили новый,
И епископа вымолить сумели),
А нету в соборе благолепья:
Языческие торчат колонны
Из храма Деметры-дьяволицы,
А потир для крови пречистой —
Деревянный, как ведро водовоза…

А на том, на другом Босфоре
Мраморные, говорят, соборы,
Купол, говорят, над Софией
На цепи золотой подвешен,
Опущенной прямо с неба
Из незримых Божьих чертогов.
В гавани, говорят, без счета
Всяческих галер и каравий —
Карфагенских и Александрийских,
С Митилены, Кипра и Родоса,
Даже, говорят, с Тапробаны,
Где у зверя-индрика люди
Слущивают кожу-корицу.

Там благочестивые монахи
Непрерывно Господу служат,
Там глава Ионна Предтечи
Благовоннейшее миро точит,
Там в порфирных палатах базилевса
Золотые птицы распевают,
И у трона львы золотые
Рычат и размахивают гривой.

А на троне базилевс ромэев
Пресиятельнейший и пресвятейший
В пурпурной виссоновой хламиде,
В белом саккосе златоклавом,
В золотой чеканной диадиме,
В измарагдах и адамантах,
Неусыпно печется о державе
И о вере святой православной:
Шлет стратегов на коварных персов,
Шлет навмархов на арабов лютых
И новые измышляет казни
Для еретиков богомерзких.

Вкруг него сидят каллиграфы,
Записывают каждое слово,
И слово становится законом,
И когда его объявляют
Владычествующему синклиту,
Никто прекословить не дерзает,
Все встают и кричат по-латынски:
«Дуэс тэ нобис дэдит, рэге!»
Двадцать раз повторяя и сорок…

Ах, ведь повезло же Вардану!
Вместе мы бычков с ним ловили,
Вместе крали (хоть и грех великий!)
Дыни с отцовских огородов.
Вместе и в соборном хоре пели,
Только Бог наделил его горло
Серебром, и медом, и ветром,
Так что и в небе херувимы
Слаще петь аллилуйю не могут.
Сам епископ тогда собирался
Оскопить его во имя Божье,
Чтобы дивный сохранился голос,
Не погряз бы в мужестве грубом.

Только, видно, Бог судил иначе:
Подавился рыбной костью епископ
И скончался, прославляя Бога,
А Вардан забежал в Киммерик
И прятался там два года,
А когда вернулся, усатый,
Еще лучше стал его голос:
Будто золотые подковы
По дамасскому бархату ступали.
А когда базилевс блаженный
Был злодейским мятежом нижзложен
И прибыл отдохнуть в Гермонассу,
Услыхал он моего Вардана
И к особе своей приблизил.

А когда хазарский хан лукавый
Подослал убийцу к базилевсу,
Мой Вардан почуял измену
И с молитвой удавил негодяя.
А когда базилевс умиленный
Истребил в столице крамолу
И сидел на торжественных ристаньях,
Наступив пятами святыми
На затылки двух своих злодеев,
Мой Вардан с патриаршьим хором
Воспевал псалом вдохновенный:
«Наступиши на аспида и змия,
Попереши льва и василиска!»
И теперь он — певец придворный
В личной капелле базилевса,
Он теперь и в святой Софии
Лишь на Пасху петь соизволяет.
А теперь и другое слышно:
Говорят, что сестра базилевса
Светодевственная Пульхерья
За Вардана замуж выходит!

Ах, и повезло же Вардану,—
А ведь вместе бычков ловили!
Он святынею окружился,
Он почти что Господа узрит,
А я, неудачный, в харчевне
Рыбу должен для матросов шкварить!

Continue reading

Коллекция красоты, тела, смерти и мяса (2)

От превращения в мясо тело отделяют только одежда и кожа. Голое тело — только кожа.

Когда-то я даже писал об этом стихи. Собственно, о мясе в современном искусстве я тоже однажды уже писал. Ну и ничего. Тема такая, что можно и повторить. Мясо — это то, что объединяет два самых главных вида голода — пищевой и сексуальный. И ещё — мясо объединяет того, кто ест, и то, что едят. Мы сами — мясо. И мы это прекрасно осознаём.

Я не буду много рассуждать о мясе в современном искусстве. Я просто покажу это мясо, граничащее с одной стороны с телом, с жизнью, с другой — со смертью, с её, так сказать, ранней стадией.

Мясо — экзистенция жизни, её пограничное состояние, её энергия, тепло и злоба.

Марк Райден чувствует это значение мяса. И, воспевая его, рисует его рядом с нежным девичьим телом, одновременно возводя в божественный ранг, совмещая с понятными религиозными атрибутами.

Вообще, поместить мясо рядом с нежным девичьим телом, на нём — огромный соблазн.

Есть, например, классический анекдот о Красной Шапочке, которая носила шапку из серого волка мясом наружу. Я давно хотел проиллюстрировать этот анекдот фотографией, но продинамил. Это сделали до меня. Фотографии девушек в головных уборах из сырого мяса публиковались на «Прозе.ком.уа». Сейчас лень искать ссылку.

А вот совершенно никому неизвестный фотограф на фликре — раскладывает мясо и голую девушку на одной простынке.

Ну, Эрвина Олафа вы все знаете. Его, возможно, надо было упомянуть и в предыдущем посте, в связи с сакрализацией тела и превращением тела в шоу, а в контексте нынешнего обсуждения нас интересует его серия «Королевская кровь». В ней изображены разные августейшие особы, погибшие не своей смертью, а на их нежных телах художник постарался натурально обозначить все те раны, от которых они скончались. Та самая граница между телом и мясом — кожа — нарушена.

Собственно, остальные рассуждения об изображениях мяса и сами изображения мяса смотрите здесь:

http://yatsutko.livejournal.com/1400812.html

PS. Как раз, когда я готовил этот пост, Борис Панкин опубликовал у себя стихотворение, как мне кажется, отлично дополняющее всё, что я тут сказал о граничной сущности кожи и мяса:


сделавши харакири не плачут по
испорченному костюму кишкам наружу
недочитанному роману эдгара по
(рюноско акутагавы эдогавы рэмпо)
недослушанной композиции в стиле фьюжн

сделавши харакири глядишь вперед
заново просветленный как вечный ленин
видишь это вселенная вспорола себе живот
и из этой распахнутой ножевой
ласково приближаются чьи-то тени

P.P.S. И немного бонусов. Осторожно.

Continue reading