Tagстихи

Стихи по случаю

Сейчас будет лирико-назидательная телега в жанре своего рода паракритики. Кто не спрятался — я не виноват.

В юности я был поэт. То есть, писал стихи не так, как сейчас, раз в два года, а два, а то и четыре раза в год. Иногда пять. И среди друзей моих тоже было полно поэтов. Все были поэты, практически. В юности это нормально. Так вот, среди этих юных поэтов был один, который писал очень часто и много. Его стихи меня утомляли. Но более других утомляли те, что он писал к различным политическим и прочим новостным случаям. Мне это казалось по большей части западло и моветон. Ибо суетность. То есть, дадено тебе ритмически приближаться речью к таинственной замирной вибрации — ищи, где у этого мира тоньше, где рвётся в это самое замирное. Потому что иначе зачем? Иначе можно газету почитать, новости те самые. И без стихов.

До поры в моём круге этот товарищ один такой был. А потом, позже, когда жил некоторое время в Питере, я встретил там одну знакомую, тоже как бы поэтессу (повторяю: в юности вокруг меня были одни сплошные поэты обоего пола, так сложилось), разговорились с ней о разном. А как раз шла Чеченская война. Я служил по контракту в армии, но у меня был контракт с конкретной штабной питерской частью, которая никуда не ехала, я был ценным специалистом и вёл образ жизни скорее богемный, нежели военный, и о том, что где-то там какая-то война, в общем, почти и не вспоминал. Даже когда наносил на карты какую-то непосредственно с этой войны полученную обстановку. Ну просто карты, просто обстановка, а в зубах зато косяк, вечером вино и женщины, в обед можно заскочить через площадь в Эрмитаж, а на завтра куплен билет в БДТ или Александринку, или можно пойти на какую-нибудь квартирную выставку или в редакцию забабашенного «эзотерического» журнала, потом затусить с какими-нибудь хипарями, очнуться неведомо где, добраться на службу ещё хмельным к обеду и вновь наносить на карты обстановку купленными в антикварном магазине коллекционными перьями и кохиноровскими цветными химическими карандашами 1956-го года, выжатыми из особых запасов управленческого снабженца. А война? Ну как-то привыклось уже, что со времён конфликта в Карабахе в конце 80-х всё время какая-то война по окраинам. Империя же рушится — так и должно быть. Ещё много лет будет война, понятное дело. Что ж теперь — вина не пить? О войне я думал, конечно, но о войне вообще — как о типе социального бытия, как о теоретической моральной проблеме, как о предмете беседы Арджуны и Кришны в колеснице на поле потомков Куру. Конкретная война в конкретной Чечне меня вот ну совершенно не занимала. Помню, повздорил на одном тусняке с вэвэшником, который будто бы участвовал в событиях 91-го года в Вильнюсе, а тут начал наезжать на хипей, обвиняя их в том, что «вот такие же волосатики в Вильнюсе в наших стреляли». Ну, то есть, чувак, Вильнюс — это не здесь, 91-й год прошёл два или три года назад, а никого из этих людей там точно не было, отъебись от них, не заёбывай своей войной, мы тут пытаемся музыку слушать. И вот такой вышеохарактеризованный я встречаю давнюю свою подругу, поэтессу. Говорю с ней, среди прочего говорю что-то про то, что время сейчас непростое, имея в виду, конечно, непосредственно окружающую реальность, ту, которая вот перед глазами, которую рукой можно потрогать. А время непростое, потому что меняется всё вокруг со скоростью долбаного света, вчера было одно, а сегодня уже третье — второе случилось ночью, вообще не заметил. А она вдруг кивает и говорит: «Ну да, конечно, война, ужасные кровавые события, это всё даже просто осознать сложно, а ведь мы, поэты, обязаны ещё и творчеством своим отозваться на эту трагедию, отписаться, так сказать, по этому поводу«. И вот этот отрывок её речи так нехорошо меня поразил… Я в тот момент ни о какой войне в очередной раз не помнил и не думал, а уж мнение, что суетную эту неприятность, этот новостной повод следует считать обязательным для отражения в стихах, показалось мне настолько иномирным, что я даже не придумал, что о нём думать. Повертел какую-то долю секунды эти слова в голове, будто какое-то бессмысленное бревно, как высказывание на чуждом языке чуждой неинтересной скучной культуры, и отбросил.

А сейчас почему вспомнил? А потому что в ленте увидел ссылку с таким комментарием: «Три свежих стихотворения такого-то в ответ на ситуацию на Украине». Три! Свежих! В ответ на ситуацию! Это ужасно, я считаю. Не читал, разумеется, и не стану.

Не, не сказать, чтобы я сам никогда ничего не писал по ассоциации с «темой дня». Всё же в нашей благой сансаре невозможно полностью этой темы избежать, а мозг склонен отражать всё подряд. Однако это бывало совсем уж редко, как-то само собой, да и повод там всегда был по краю или даже за краем, в виде расплывчатого ментального пейзажа. Но три, свежих и в ответ на ситуацию — это меня огорчает. В нашем мире слишком мало отстранённости. Если уж поэт на такого рода события отзывается аж тремя стихотворениями, то чего ждать от людей, более приближенных к хлебу и стали, нежели к сути и слову? Что удивляться тому, что они убивают друг друга?

Зачем актуализировать, зачем дарить значимость тому, чему лучше бы не быть? Только не надо говорить, что, мол, если бы Вьяса в своё время не отреагировал на аналогичную суету, у нас не было бы Махабхараты. Насрать совершенно. Пережили бы как-нибудь.

В конце концов, если уж говорить, то говорить о причинах. Сколько лет слышу название одного городка, в котором был террористический акт, а меня воротит от него из-за того контекста, в котором его произносят. Какие-то фамилии чиновников, число погибших, поиск персональных виноватых — бррр… Зачем? «Мог ли такой-то сделать так-то, чтобы так-то» — в бездны уныния и сожаления проваливаюсь, когда слышу это перебирание кончиков перьев, выпавших из дракона. Если уж говорить, то о самом драконе. Почему такие вещи случаются? Потому что существуют религии, существуют национальности, существуют государства, существует ощутимый недостаток ресурсов, следствием которого является выраженное неравенство в возможности ими распоряжаться. Надо не поминать одно и то же слово раз в год бессмысленно, а думать о том, как сделать так, чтобы не было больше религий, не было больше государств, не было больше национальностей и не было больше неравенства в распоряжении ресурсами. Чтобы не было ритуалов и традиций, не было ничего сакрального. О том же самом следует думать и тогда, когда хочется стихи «в ответ на ситуацию» написать. А стихи лучше писать о другом, о настоящем. То есть, лучше вообще не писать, но если всё же писать, то о чём-то таком, интуитивном, о каких-то наблюдениях за сутью сути, о чём-то, о чём сложно сказать языком газетной или научной статьи.

Нету на самом деле всеобщих поводов. Трещите одно-два слова хором, будто вас за верёвочку дёрнули, только потому, что вас и правда дёрнули. Только верёвочка воображаемая. А дёргаетесь вы потому, что вам кажется, что она есть. А её нет. Настоящая верёвочка, канат, стальной трос — совсем в другом месте и иначе выглядит. Жалко и глупо, когда весь мир говорит об одной конкретной подводной лодке, одном самолёте или одной провинции. То есть, когда о провинции говорят в провинции — нормально: там их локальная живая реальность, она им в животы кулаком влетает. Но в рамках мира решение проблем этой провинции ничего не значит. Если там на месте кулак стал мягче, это не значит, что какая-нибудь дубина не влетит в живот другим людям в другой части мира. В рамках мира самолёт ноль, пшик, ничто, нет его. И подводная лодка ничто. И провинция. Потому что пока существует вера в то, что универсальные инструкции записаны в священных писаниях, пока существует убеждённость в необходимости и значимости ритуалов, пока проблемы людей подменяются проблемами монструозных государств, будут тонуть и лодки, и самолёты, и провинции. Плачете по жертвам, погибшим в ходе межнационального конфликта, а сами между тем спорите о преимуществах и недостатках национализма и интернационализма (который есть лишь разновидность национализма) — значит, готовите новые жертвы. Истребить романтическое понятие нации — вот что нужно. А до тех пор запоминать все эти названия населённых пунктов, где кого-то убили «по национальному признаку», — просто глупо. Этот признак преимущественно для этого и существует.

И стихи. Стихи по случаю прямо сейчас идущей войны — испытываю отвращение к самому факту того, что они есть.

Моя Сталиниана

Внезапно обнаружил, что среди моих относительно немногочисленных стихотворений весьма неебический процент занимают стихи о Сталине. Это всё из-за вас. Пиздите про него постоянно — у меня в ответ в голове складывается всякое. Вот, собрал в кучку:

Джексон Зыкин — http://blog.yatsutko.net/469

Гимн Сталину — http://yatsutko.net/110/

Стихотворение о десталинизации — http://yatsutko.net/111/

Когда у Сталина ломалися усы… — http://yatsutko.net/114/

Уго Сталин — http://yatsutko.net/719/

И картинка — http://blog.yatsutko.net/1643.

Пора, пожалуй, завязывать с сиюминутным.

Андрей Колотилин. Батальоны просят огня

утром не в ночи слышно, как стрекочут сверчки
наполняя тишину стрекотанием.
слышно, как резвятся бокоплавы-рачки,
и батальоны заняты братанием.
насекомые — такие жестокие!
их лица как росы вода.
они шмыгают в разные стороны, стоокие,
умирая к зиме, но не навсегда.
умирают вместе с тела моего трупом,
предаваясь земле исступлённо.
елозя по липкой от крови земле пупом,
ползу умирать приземлённо.
хотелось бы мне, чтобы выглядело всё иначе,
но для этого нужна верёвка.
я висел бы, а не лежал бы в траве, покачиваясь,
казнью казнённый благородной.

Владимир Маяковский. Несколько слов обо мне самом

Я люблю смотреть как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гроба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор
и с каплями ливня на лысин купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу бежал,
хитона оветренный край
целовала плача слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть
«Солнце!»
«Отец мой!»
«Сжалься хоть ты и не мучай!»
Это тобою пролитая кровь льется дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни!
Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!

Читатель ждёт уж каподастра

Однажды мы с Андреем Борисовичем Козловым читали вместе стихи разных современных поэтов. И у кого-то из них (ей богу, не помню, кто это был) встретили такие строки:

Прощай, немытая Россия,
в твоих полях увяли астры,
поскольку Пако де Лусия
не применяет каподастра.

— Ну вот это неправда, — сказал Андрей Борисович, сам гитарист, — У него довольно часто каподастр на втором ладу закреплён.

И стихи как-то сразу померкли.

Четыре Весны

Ещё на днях посмотрели кусочки «Весны священной» в постановке четырёх разных хореографов. С классическим Нижинским сравним только Прельжокаж, соответственно — с костюмами Рериха — только отсутствие костюмов. У Пины Бауш получился не языческий танец призывания Весны, а какое-то гражданское сопротивление, «мы выдвигаем вас делегатом быть расстрелянной за правое дело, товарищ». А мужика, который танцевал последним (Сааринен), из-за дурацкого монтажа вообще рассмотреть не смогли. В общем, из четырёх отрывков дичайше рекомендуем первый и третий.

preljocaj

А у меня, кстати, стихотворение в тему есть. Сейчас чуть не убил всех на свете, его разыскивая. Спасибо Саше — нашла его внезапно в гуглгруппах. Причём ведь я его там уже искал!

Собственно стихотворение:

веда.
дева пpичиняет
небо дождить
вениками pyк
по асфальтy бьёт:
бьёpк беpезок
бйеpкЕ беpтхЪк
биpтс беpyтхА
ахтоpеб ахтоpеб
Шта! Шта!
косметичка pассыпалась
а што это она делает
дитё в носy ковыpяется
мyжик чешет яйца
домохозяйка жиpная
звонит ноль тpи
и — тpyди твою в дышло! — ни облачка
как на зло
в гоpоде отключили водy

Джексон Зыкин

Зыкин Джексон от станка до плахи
был простой советский человек:
летом и зимой — в одной рубахе,
в неподшитых валенках на снег
выходил и лунными шагами
шёл на вахту сцены трудовой
перед перепередовиками
песни пел, плясал — совсем как свой…
Нет! Он пел — как Бог, плясал — как Сталин.
Переперепередовики
плакали горючими слезами,
глядя из-под каменной руки.
Милиционеры и солдаты,
только лишь стихал последний такт,
трудовые серебро и злато
отдавали Джексону за так.
Комсомолки и передовицы
всё мечтали, штопая носки,
в зыкинских постелях причаститься
экзистенциальныя тоски.
Ведь купаясь в море обожанья,
Джексон Зыкин, трудовой певец,
хоть считался клёвым и кавайным,
негром был. Пиздец-пиздец-пиздец.
Как же славить партию святую
и чистейшие домком, местком, чека,
что в мороз на улице лютует,
грязным черным языком? Тоска
чёрное его снедала тело,
но однажды Зыкин порешил:
стану к Первомаю белым-белым,
потому что Ленин белым был.
Комсомолки (что ж он их не слушал?!)
говорили: «Злые колдуны
чёрную твою запросят душу
за одни лишь белые штаны!
Коммунизм, дружок, врачует мысли,
нам плевать на цвет и форму тел!»
Он смолчал. Лишь сивку-бурку свистнул
и к врачам-фашистам полетел.
Сто ночей они его кроили,
трубки ладили в мозгу и между ног
и хотя, пожалуй, осветлили,
жить как раньше он уже не мог.
Он стал белым, но каким-то зыбким,
злато утекло к врачам на счёт
Зыкин, Зыкин, где твоя улыбка?
Хорошо хоть волга не течёт.
Вот он, вот он, порожденье вуду,
с кожей, как кровавая маца —
где вздохнёт, там зазвучит повсюду
злое ламцадрица-оца-ца,
ковырнет сердца холодной сталью,
веру в коммунизм развеет в дым.
Но при жизни Зыкин был как Сталин.
Помним это. И скорбим. Скорбим.