Tagсвобода

«Думала, её на Мальдивы отправят…»

Среди отозвавшихся репликами на письмо Толоконниковой высокоморальных уродов немало таких, что не стесняются заявлять вслух, что тюрьма, мол, на то и тюрьма, чтоб там было плохо, что все издевательства, которые человек претерпевает там от администрации и других заключённых, являются своего рода продолжением, частью «заслуженного наказания». По их мнению, тюрьма и должна быть адом. Не на Мальдивы, мол, поехала.

Хочется напомнить господам уродам некоторые моменты:

1. Осуждённый человек приговаривается к лишению свободы, а не к издевательствам, побоям и унижениям. Ограничение в свободе передвижения, свободе занятий, свободе общения — это и есть наказание. Если для вашей рабской натуры этого мало, если вам, чтобы почувствовать себя наказанными, непременно нужны какие-то особые издевательства и унижения, это не значит, что нормальные свободные люди должны в качестве наказания за какие-то преступления испытывать что-либо, кроме ограничения свободы. Осуждённый изолирован от общества, его свобода ограничена, он не может пойти в кино, когда хочет, купить мороженого, переехать в другой город или другую страну, встретиться с друзьями или коллегами — какое ещё вам нужно наказание? Шить голым ментовскую форму по двенадцать часов в сутки? Так идите сами и шейте. Не навязывайте нормальным людям свои садомазохистские желания и фантазии.

2. Концепция, по которой государство может кого-то за что-то наказывать вообще представляется сомнительной. Кто оно такое, чтобы наказывать? Допустим даже, что оно представляет интересы не только бюрократии, олигархии и их наглой озверевающей обслуги, но и вообще большинства людей, живущих на условно контролируемой им территории. Кто такое это большинство, чтобы кого-то наказывать? С хрена ли оно возомнило, что имеет правоту кому-то что-то диктовать? У большинства есть интересы? Ок, но у тех, кто им противоречит, тоже есть интересы? Большинства тупо больше, у него сила? Однако право силы это что-то не слишком приличное. Моё слово против твоего, но у меня ещё кулак, палка и мент. Или наоборот. Этот человек опасен для большинства? Большинство при помощи государства изолирует его от себя. Изолирует, а не наказывает. Но не забывая, что он тоже человек, у него тоже интересы, права, руки, ноги, либидо и желание тусоваться при всяких радостях. Особо опасных изолируем навсегда. Мелочёвку — ненадолго, чтобы она, не имея возможности какое-то время сходить за тем самым любимым хлебушком в булочную на углу, задумалась, так ли ему важно противоречить большинству в каком-то мелочном интересе. Но никаких _наказаний_. Один человек вообще не может наказывать другого: это дикость, от этого веет моралью за три версты. Есть интересы и уважение интересов. Даже тех, которые несовместимы. Грубо говоря: мы ограничиваем твои интересы, потому что они противоречат нашим, которые ты не умеешь или не хочешь учитывать; мы делаем это, потому что можем, и полностью принимаем за это на себя ответственность, не ссылаясь на мораль, «Бога» и прочую вредную хуету и не считая, что мы тебя «наказываем».

3. Лично Толокно никакого серьёзного преступления против интересов большинства и не совершала. Она всего лишь вела себя в публичном месте так, что это не понравилось держателям бизнеса и постоянным клиентам этого места. Она никого не ударила, ничего не сломала, даже не намусорила. Случись такое в любом другом развлекательном учреждении, её бы просто вывели из зала и всё. Однако бизнес владельцев данного конкретного развлекательного учреждения замешан на сакральности, т.е. на концепции сверхценности неких языковых спекуляций. Они ужасно опасаются снижения градуса сакральности своих практик, потому что это может означать для них серьёзные ресурсные потери и развал бизнеса как такового. Это понятно, но на суде над PR ничего подобного на эти соображения не прозвучало. Зато прозвучало хрен знает сколько внутреннего сектантского сверхценного бреда. Такое поведение со стороны представителей интересов заведения и государства (которое также заинтересовано в беспрестанной сакрализации своих спекуляций и держится в этом плане с колдунами за общий хуй) элементарно лживо. Но пусть, ладно, предположим, что ваши, уважаемые высокоморальные уроды, интересы совпадают с интересами церкви и государства (это не так, но вы обмануты и честно заблуждаетесь, хуй с вами) — разве за возможную упущенную выгоду, за недоказанный и всего лишь вероятный ресурсный ущерб стоит лишать живых людей свободы? И — тем более — подвергать физическим издевательствам? Представьте, что вы провели удачную, ну пусть немного грубую, рекламную кампанию, в результате которой фирма, конкурирующая с той, на которую вы работали, упустила кучу денег, потеряла постоянных клиентов-поклонников или даже разорилась — вас следует за это посадить на два года шить по шестнадцать часов в сутки голышом форму для полицейских? Следует, а? Подумайте. А если не потеряла, а всего лишь испугалась, что могла бы потерять? Ну что — сажаем вас?

4. Вы, конечно, не продумали об этом, но в колонии той сидит не одна Толокно, а и много других женщин. И пусть часть из них хоть убийцы и грабительницы (осуждённые, кстати, тоже на лишение свободы, а не на то, чтобы их жизнь была адом), другая часть наверняка просто оказалась не в то время и не в том месте. И все они осуждены российским судом, уровень компетентности и разумности которого давно известен, думаю, даже вам.

5. Лишение свободы — сомнительный приём социализации. Однако превращение какой-то минимальной несвободы в ад способствует улучшению личных качеств лишь единиц. Большинство просто ломаются. (См. более подробно об этом — http://blog.yatsutko.net/791). А поломанный человек не делает общество здоровее. Да и тот, кто в условиях несвободы станет крепче и лучше, для вас может стать лишь опаснее. И любить и жалеть он вас, желавших ему всяческих неприятностей, не станет. Дайте человеку спокойно подумать над дальнейшим поведением в течение срока заключения, не превращайте его в убеждённого врага.

6. В колонии находятся не только заключённые, но и сотрудники. Это люди, которые ходят по улицам, ездят в общественном транспорте, стоят с вами в одних очередях в магазины, воспитывают детей, которые ходят с вашими детьми в одни детские садики. И если они устраивают «не Мальдивы» для заключённых, если они считают, что это норма, они переносят более или менее тот же тип поведения и на улицу, в транспорт, и в детский садик. В вашу жизнь. И заключённые, пожив в аду, освободившись, тоже прихватят кусочек этого ада в вашу жизнь.

7. И т.п.

Так что, господа блядоморалисты, забейте себе своё «не на Мальдивы» в физиологические отверстия организма и, уединившись, подумайте над своим образом мысли и жизни. И завалите уже ебало. Спасибо.

Свобода ненасильственного высказывания

В двух словах поясню, почему я считаю, что Pussy Riot должны быть свободны, а православным гопникам, сдирающим с людей футболки, надо бить в морду, но только в тех случаях, когда они не отваливают по-хорошему. Потому что в противостоянии между свободным ненасильственным высказыванием и насильственным контролем высказывания я на стороне первого: я считаю, что оно полезнее или во всяком случае безвреднее для общества. Кроме того, у меня корыстное побуждение: высказывание — это мой хлеб. Это тоже важно, но это не главное. Как вы, наверное, заметили, многие, кто также кормится словом, вполне себе стоят на противоположных позициях. Попробую растолковать, почему они не правы.

Когда идёт борьба между свободными ненасильственными высказываниями, это борьба умов, борьба логик, выводящая к победе, в идеале, наиболее верную мысль. Ну, или, если собеседник более или менее туп и не может понять более рациональной логики или, скажем, более яркой метафоры оппонента, каждый остаётся при своём. Это упрощение, конечно, но более или менее верно.

Если же в спор высказываний включается силовой ресурс, возможно, направляемый ресурсом экономическим или административным, что мы имеем? Нарушение состязания умов в угоду грубой силе и сложившемуся ранее расположению сил. Я сторонник рацио, сторонник главенства мысли над телом и случаем, а потому с моей точки зрения это дичайший эволюционный фейл. Силой сорвать майку с того, кто на ней что-то нарисовал или написал, — это дать волю тупым химическим процессам в дремучем животном организме вместо того, чтобы отрегулировать их и придумать ответное высказывание, более убедительное, более точное, может быть.

То есть, PR, которые пришли и сказали (сплясали, спели — это то же самое) — на стороне разума. А вот православные дебилы, срывающие майку с человека, — на стороне примитивных реакций a la амёба. Кстати, Фемен, кидающиеся на патриарха с целью сбить с него куколь, тоже на стороне амёб. Не нравится куколь? Покажи, что нравится. Те же сиськи, например. А если ты кидаешься на человека с кулаками, значит, сиськи твои не так уж и убедительны, а больше сказать нечего. То же и про агрессивных «миссионеров»: чего стоят, чуваки, все ваши библии и златоусты, если без сдирания с человека майки силой они нихуя не убеждают? Вот и думайте. Впрочем, вы не всё равно не умеете.

Но вот что делать, когда ты вроде бы свободно и ненасильственно выражаешься, а с тебя в ответ пытаются содрать майку? А вот тут уже надо бить в морду. Потому что животное своими действиями уже показало, что химия в нём разбалансирована и разговаривать с ним бесполезно. Если не западло, можно даже мента позвать. Последнее, правда, в нашей нынешней ситуации ещё непонятно, против кого может обернуться. Так что в морду надёжнее. Тем паче что самооборона.

Да, свободное ненасильственное высказывание подразумевает также, что если ты высказываешься, а тебя просят заткнуться и съебать, ты затыкаешься и съёбывашь, ибо ненасилие и чувство такта. Во всяком случае, съёбываешь на некоторое время. Потом, если тебя не просили не приходить больше никогда, можно прийти снова и продолжить. Если же тебя попросили, а ты не съебал, а продолжаешь рассказывать постороннему человеку о том, что «богородица наша мать», значит, опять же, химия у тебя слишком грубая, к тебе можно и руки приложить. Но если ты сам руки не распускал, сперва не в рожу, а взашей.

Единственно, кто не должен иметь права требовать заткнуться и съебать, когда им граждане что-то втолковывают, это представители так называемой «власти». Ибо сия «власть» есть функция, им этими самыми гражданами делегированная. Ну и вообще, «власть» и граждане очень сильно друг другу не чужие. «Власть» — это что-то вроде шкодливого ребёнка, её просто необходимо время от времени одёргивать и направлять. Ну и, опять, же, напомню, она не человек — она функция. Правда, в отношениях с этой функцией тоже хорошо бы оставаться в рамках разумного ненасильственного диалога. Ну, до тех пор, пока её временные представители не охуевают и не начинают пиздячить граждан дубинками. Тут уже и граждане в своём праве ответить на эту разбалансированную химию тычком в рыло. Да или хоть зубами охуевших прапорщиков перекусать, тоже можно.

С властью, правда, есть ещё одна проблема: она придумывает «законы». И в России большинство этих законов являются формами насилия, иногда отложенного. Хотя бы потому, что противоречат не только разуму и естественным правам, но и сами себе и друг другу. И тут, конечно, большой вопрос: достаточно ли в такой ситуации возражать при помощи газетных статеек, а так же что делать, когда вдруг внезапно оказываешься в ситуации, когда любое твоё действие, кроме как лечь и помереть, нарушает сразу несколько законов и грозит отправкой тупо в тюрьму на много лет? Но об этом я позже напишу, наверное, пока же вернусь к свободе высказывания.

По моему мнению, хорошо бы общественный диалог был устроен так: каждый, кто хочет выступить, выступает на собственной или публичной площадке. Те же, кто не согласен, выступают в ответ, опять же, на собственных и публичных площадках. И все только предлагают и убеждают, никто не пытается диктовать и не распаляет себя до состояния, когда хочется распустить руки. А как только кто-то руки распустил, будь он сталинист, феминистка или православный активист, немедленно получил в рыло от рядом стоящего, у кого с головой всё более или менее в порядке.

Ну и, конечно, окоротив распустившего руки, не следует распаляться самому и позволять своей химии идти враздрай. Защитил свободную ненасильственную дискуссию — и всё, пошёл своими делами заниматься. Сильные эмоции вообще вредны для человечности человеков.

Подчёркиваю: любое насилие возможно только в ответ на насилие же. Бить или наказывать лишением свободы за высказывание — антиэволюционно.

Почему я не пойду на выборы

Не участвую в активных антипутинских протестах. А почему? А потому что я, в общем, не против Путина. Вот на митинги за честные выборы ходил. Потому что честность — это, наверное, хорошо. Во всяком случае, мне комфорно думать, что это хорошо. Но когда на них появилось слишком много дополнительных лозунгов, от «против Путина», до разнообразных групповых «за», я к ним охладел. Меня не интересует Путин. Тем более меня не интересуют ваши многочисленные «за». Я, хоть и живу в Москве, от тронных дел и придворной движухи отдалён почти так же, как какая-нибудь сосна в глубокой тайге. Я не смотрю телевизор, не читаю газеты и не слушаю радио. Очень редко читаю ресурсы вроде ленты.ру. Уже поэтому гособслуга и тронные интриги занимают в моей голове гораздо меньше места, чем во многих ваших. А если бы я не читал ваши блоги, её там не было бы вообще. В своё время я об октябрьских событиях 1993-го узнал осенью 1994-го. И ничего. И теперь обошёлся бы. Честные выборы, бог мой… Я вдруг сейчас подумал, что если бы не ваши блоги и фейсбуки, я бы даже даты выборов не знал. И вообще не догадывался бы, что кого-то куда-то выбирают.

Правда, такая позиция плохо сочетается с тем, что сейчас принято именовать журналистикой. Почему-то читателям интересно про Путина. Про остальных этих мужиков в пиджаках. Господи, как вы их различаете? А ещё всем интересно про бабло. Типа, «экономическая журналистика», «бизнес-журналистика» и т.п. Это — про то, как зарабатывать бабки, а политика — про то, что может повлиять на зарабатывание бабок. Мобильные современные люди держат руку на пульсе бабла. Как раз то, что мне всегда было скучнее всего на свете. Мне вот даже кастрюльки разные крылатые интереснее.

Авторитаризм, демократия… Да хоть теократическая монархия. Ну честное слово, мне ведь, если в самом деле быть честным, как те выборы, которых я как бы вместе с вами требовал, всё равно. Вот как бог свят. И всегда было всё равно. В юности я был комсомольцем и как бы считал себя при этом расистом и монархистом. Мне так было красиво. Потом вдруг приглянулась мне демократия. Потом анархия. Но — как умозрительные концепции, не более. Потому что, на самом деле, я не очень-то общаюсь с живыми людьми. Большая их часть для меня — нечто, складывающееся из букв. Раньше — из букв книг и газет. Потом — из букв на экране компьютера. Особенно далёкие люди. Я, в общем, не вздрогну, если всё население Африки, например, или Северной Америки вдруг в одну ночь умрёт по воле каких-нибудь загадочных сил. Для меня важно, чтобы всё хорошо было у весьма небольшого круга людей. У тех, кто мне близок и интересен. Ну, и у тех, кто необходим для того, чтобы у них всё было хорошо.

А нормально существовать можно при любом режиме. Если прикладывать к этому некоторую часть мозга. Не роскошно, не повышая ежедневно уровень комфорта вокруг себя, а нормально, более или менее комфортно. Людям всегда нужны люди потому что. Да, не при каждом режиме можно пить текилу с лаймом литрами и кататься в Таиланд, не при каждом можно бесплатно получать нормальное образование, не при каждом можно даже публично говорить что хочешь, но сориентироваться и сносно существовать можно почти при каждом. И, в конце концов, я в самом деле не знаю, какие из политических движух вокруг рычагов центрального трона мне и моим близким пойдут на пользу, а какие во вред.

Что там ещё у нас из ценностей, вокруг которых пляска? Россия? Её целостность? Ну, как бы, для меня это ценность ровно до тех пор, пока эта штука обеспечивает мне русский мир. То есть социальное пространство, в котором можно жить и работать по-русски. А уже, должен сказать, хреново обеспечивает: описания почти 90% вакансий содержат требование «английский — аппермедиэйт». То есть, глобально она этого уже сейчас не делает. И, кстати, один президент на каком-то празднике песенку поёт на английском прилюдно. У другого любимая группа англоязычная. А самый распиаренный их противник вообще в Америке учился. И 90% работодателей создают им англофильскую такую массовку. Это что — Россия? Впрочем, это тоже ничего: языки и нации рождаются и умирают. Древний Египет вон тоже умер. И Рим. И Бог с ними. И Россия умрёт. И русский мир.

Что я там ещё обычно защищаю? Атеизм? Антиклерикализм? Тоже, по чести сказать, не понимаю, зачем мне это нужно. Как-то вошёл в роль и всё. Иногда ловлю себя за пламенной атеистической проповедью и будто со стороны за собой наблюдаю и удивляюсь: зачем он это делает? Или нахожу несколько слабых мест в собственной риторике. В подростковом возрасте я в таких случаях без отмашки и паузы переходил на защиту прямо противоположной позиции, чем возмущал и восхищал собеседников, а теперь просто со стороны наблюдаю — заметит кто или нет? С умом ли используют? Когда-то мне точно так же, как сейчас атеистом, было интересно быть увлечённым интегралистом. Потом вштырило православие. Аж светился. На самом деле, конечно, в глубине я всё это время, то есть всегда, был скорее ближе к буддизму. К такому, годному, без будд и прочей чуши. А всё остальное — это эмоциональные волны и интеллектуальные построения. Могу ещё протестантом быть каким-нибудь. Или кришнаитом. На уровне полемики. Или даже мистики, ритуала, повседневной жизни. Любой из этих режимов приводится в боевую готовность проще, чем пальцем шевельнуть. Но как я на самом деле отношусь к Богу? Что я о нём думаю? Да не думаю я на эту тему по-настоящему никогда. И не собираюсь думать. Построить могу много всяких мыслей о Боге или о его отсутствии. Но не хочу. А если даже хочу, это всегда внешние мысли, искусственно выстроенные конструкции. Внутри меня о Боге нет ничего. Как и о его отсутствии. Вообще об этом концепте внутри меня ничего нет. Мне даже не всё равно — просто пусто, нет этой темы. И, если по-настоящему, мне про неё скучно. А к церкви как я отношусь? К её попыткам проникнуть в школу и съесть государство? Никак. Нормально. Ровно. Я вырос при пронизывающей школу и всё остальное ленинистской пропаганде. И ничего. То же и с церковью. Патриарх на лимузине, говорите? А я здесь при чём? Мы с ним даже не знакомы. «Основы православной культуры» в школах? Вот совершенно плевать.

Как я отношусь к религиозным людям? Также, как к фашистам: если человек умный и/или в рамках моей системы миропонимания хороший, годный, то пусть хоть в Бога верит, хоть народы истребляет. Если человек для меня ноль, мне, опять же, всё равно, что у него с религией.

Какие ещё у нас ценности? Доброта? Участливость? У меня они случаются редко и очень мало в отношении кого. Просто накатывает иногда необъяснимо. Очень иногда. Точно так же я считаю, что никто не обязан быть добрым и участливым ко мне или ещё к кому-то. Может. Имеет право. Как и я могу и имею право. Но не обязаны. Мой мир в этом смысле вполне атомизирован. И я всегда не любил фигню про «по ком звонит колокол» и «когда пришли за телепузиками, я молчал». Если придут за мной, я готов к тому, что все промолчат: никто мне ничем не обязан. При этом разные люди, часто даже незнакомые, неоднократно очень сильно мне помогали. Я тоже, бывало, помогал, в том числе и незнакомым. Не знаю, зачем я это делал. Это не было необходимым. Если бы я этого не сделал, меня бы ничего не мучило. Собственно, не помогал я чаще, чем помогал. И ничего. Меня тоже несколько раз в очень серьёзный, неприятный, а иногда даже в опасный момент бросали люди, от которых традиционная система ценностей, наверное, потребовала бы мне помочь. Я считаю, что они поступали правильно: никто не обязан рисковать собой ради не себя, может, но не обязан. И даже напрягаться ради не себя. Даже пальцем шевелить ради кого-то. Когда я выбирался из сложной ситуации, я либо продолжал общение с этими людьми как ни в чём ни бывало, если в том была надобность, либо просто больше не вспоминал о них без напоминания, если жизнь как-то разводила нас. Ни о ком из них я не думаю плохо. О тех, кто меня поддерживал, думаю хорошо. Но и о тех, кто сливался в самую трудную минуту или даже начинал действовать против меня, думаю не хуже. Потому что приятно, когда ты для людей ценность или помощь тебе укладывается в их представление о правильном, но, как бы, если они вместо этого ножичком, я не удивлюсь. Мне это будет неприятно, но осуждать я их за это не буду. Потому что я вообще не понимаю, честно говоря, чем обусловлены движения одних чужих людей в отношении других чужих людей. Ну, кроме либидо и лени.

Вот, кстати, друзья. Считается почему-то, что с друзьями надо всё время общаться, «поддерживать отношения». Зачем их как-то специально поддерживать? Есть друг. И ещё друг. И вот ещё. Со всеми всегда поддерживать? А зачем? По-моему, поддерживается как-то само — хорошо, не поддерживается — тоже хорошо. Приспичило — позвонил, встретились, пообщались. Не приспичило — можно десятилетиями словом не обмолвиться и не жужжать. А потом обмолвиться и пожужжать. Или так и помереть, никогда больше не увидевшись, но с осознанием, что есть где-то друг. Или был. Или без осознания. По-хорошему, определяющего какого-то значения для жизни и для смерти это всё не имеет, как и религия.

Нация, народ? Вот, говорят: «Народ вымирает». Или ещё так: «Русских с каждым годом становится меньше». Не могу ничего об этом думать. В целом мне русские нравятся больше, чем нерусские, белые больше, чем всякие остальные, но у меня нет отношения к этому факту. Несколько раз пробовал выявить — пусто. Слышу — «Народ вымирает». Прислушиваюсь к реакции внутри себя. Нет реакции. «Засилье таджиков, узбеков, прочих инородцев». Тупо никакой реакции. Ну, то есть, как если бы сообщили, что какие-то условные «наши» где-нибудь выиграли или проиграли в какой-нибудь футбол. Вот ровно так же.

Ещё есть лозунг «Свободу политзаключённым». Или «Свободу конкретно таким-то и таким-то». Наверное, я согласен. Я за то, чтобы вообще у всех была свобода. Но я ни разу не поставил под таким воззванием плюсодин, ни разу не пошёл по ссылке на материалы дела, ни разу не пошёл на митинг или пикет за чью-то свободу. Я и фамилии их помню только потому, что они постоянно мелькают в лентах, но я навскидку даже не скажу, за кого из них ратуют националисты, а за кого либералы или ещё кто. Пусть освободят всех. Но я их не знаю. Их нет в моей жизни сейчас, когда они сидят, они не появятся, если их освободят. Вот, под требованием найти и наказать напавших на Кашина я подписался. Потому что Кашина я немного знаю, он мне симпатичен. А вот Удальцова я не знаю. Никогда не видел живьём, ни разу не разговаривал. Для меня он просто чужой человек. Такой же, как Путин, например. Или тот болгарский художник, который себя к чему-то привязывал. Вообще очень важно с человеком лично поговорить, лицом к лицу. Хоть один раз. После этого он как-то актуализируется, верить в его существование начинаешь, воспринимать его как собственно человека, а не как текст, повествование. Я нейтрально отношусь к текстам, к изображениям. Какие-то минимальные эмоциональные реакции есть только на тех, с кем хоть раз словом перекинулся. И, как правило, к большинству таких людей я отношусь хорошо, что бы они ни делали, каких бы мнений и позиций по разным вопросам ни придерживались. За очень редким исключением. Есть всего, наверное, человека три-четыре из тех, с которыми довелось неформально разговаривать, которые мне скорее неприятны, чем наоборот. А остальные собственно составляют для меня человечество. Их так мало, что я не понимаю, зачем относиться к ним плохо. Зачем некоторые из них в глотки друг другу вцепиться готовы? Больше ведь нет людей. Да, разговоры по работе не считаются, конечно. Люди, с которыми был связан только по работе, с которыми ни разу не обсудил что-то просто так или хотя бы не выпил в неформальной обстановке, чаще всего через некоторое время просто стираются, выпадают из памяти. Что уж говорить о политзаключённых. Кто это? Где они? Какие они?

Между прочим, я никогда не понимал, почему люди возмущаются, когда кто-то продвигает и приближает родственников, друзей и знакомых. По-моему, это совершенно нормально — взаимодействовать с людьми, которых знаешь. Для меня даже по работе написать или позвонить человеку, с которым я раньше не разговаривал, это надо очень серьёзный барьер переступить — будто впустить на периферию своего человечества ещё одного, услышать ещё один голос, узнать ещё одни особенности речи, познакомиться с ещё чьим-то мнением не в виде ни к кому конкретно не обращённых букв, исходящих из Великой Пустоты, а вроде как персонализированно. То есть, ты сказал что-то человеку, он сказал — и ждёт от тебя ответа. Это же уже диалог. А зачем? В общем, лучше или по максимуму делать самому или, если уж перепоручил что-то, как можно дольше не дёргать, не спрашивать, не напоминать, не вмешиваться, потом получить результат как-нибудь заочно — и всё. Другое дело, когда, скажем, общались сколько-то лет в фидо, потом в интернете, считай, уже давно и близко знаете другу друга в виде мифов, текстов, иконок. Вот после этого встречаться и звонить легко. «Привет, это Яцутко». Ок. А когда тебе дают контакт человека, который будто бы может быть для чего-то полезен, а ты — ну вот совсем не представляешь этого человека, это так странно — писать или звонить ни к чему не привязанному маркеру из пары слов. И вот ты звонишь, для тебя он всё ещё бессымысленный маркер, а тебе надо с ним разговаривать, как с человеком. А если до чего-то договоришься, то ещё и делить с ним ответственность. А ты ведь в него не веришь даже.

И вот политика — это какие-то взаимодействия между… между вот этими кошмарами чужого и чуждого. Знаете, я часто вспоминаю фантастический рассказ «Один из парней». Это очень про людей рассказ. Очень реалистичный. Пожалуй, лучше, чем «Герой нашего времени». Только последние три строчки в нём лишние. Похожи на ложь самому себе. Мне иногда кажется, что в глубине каждый вот такой Капитан Космос. Во всяком случае, я часто пытаюсь вписаться в ваше общество. Хотя бы потому, что не только я считаю нормальным продвигать своих. Хочу быть своим, да. Потому что мне нужно работать, получать блага для моей семьи, но стоит на секунду остановиться, посмотреть по сторонам — и сразу возникают вопросы: «Боже мой, что я делаю, зачем, кто эти… вот эти все?» Я пытаюсь представить, что все исчезли, но спокойнее не становится. Потому что одному тоже непонятно, как. То есть, надо вот с этим всем взаимодействовать. Земляки? Соотечественники? Ужасное количество ужасных чуждых существ, каждое из которых может вдруг войти в твою жизнь, не знаю — улыбнуться в метро. Спросить дорогу. Подойти с просьбой помочь на билет до Владивостока.

И вот у меня с ними демократия. А могла бы быть монархия. Я вписал себя в эту движуху про «честные выборы», потому что мне показалось, что это путь к большей социализации, возможность быть «одним из парней». Но это, как бы я ни старался ментально и эмоционально встроиться, срастись с этим всем, всё равно просто мутное бессмысленное движение чуждых кажущихся оболочек. На первом митинге из людей были я, моя жена и наш друг Саша Трубников, на втором встретил Лёню Каганова. Всё остальное… Я так и не смог убедить себя в том, что в этом смысла хоть на мельчайшую дхарму больше, чем в мыслях о Боге.

Или говорят: проголосуй вот здесь, чтобы хорошее досталось детям, хорошему писателю, красивой девочке, талантливому художнику, настоящему борцу за права. Я не знаю этих детей и этого художника, не читаю русских писателей, не понимаю, почему именно красивая девочка должна что-то получить, не ощущаю концепцию права как таковую как нечто имеющее ценность. Буквы на экране, картинки на экране… Нет, некоторые буквы за годы как-то обрастают плотью, за ними даже начинаешь угадывать что-то живое, но даже когда такое живое предлагает за что-то проголосовать, то, за что предлагается голосовать, никакой плотью ведь ещё не обросло. Его вообще не существует.

В политике мне, на самом деле, одного хочется: чтобы политики поменьше создавали поводов для упоминания себя в блогах. Чтобы не целовали осетра через живот тигра и не летали на амфорах. Хочу, чтобы в блогах было больше частного, изнутри.

Знаете, когда в конце 80-х — начале 90-х стали появляться авторские колонки — это было так здорово. Они были очень личностные такие, утробные. В них ощущалось подлинное взаимодействие живого человека с неподатливым миром. А потом появились интернеты — и всё личностное уползло в блоги. А газеты-журналы отвернулись от человека и повернулись к бизнесу, к экономике, к политике. А также к туризму и развлечениям. А теперь и в интернетах сплошь эта мутная жижа. Человек исчезает. Нет человека. А я его пока даже за ноготок мизинца ухватить не успел.

Русские, таджики, Европа, Обама — мгла, майя, чур меня. Я не один из парней. И не сам по себе. Я вообще не понимаю, в чём функциональность рефлексирующей личности, в чём ценность функциональности и зачем нужна концепция ценности. Что я вообще делаю в этой Вселенной, я не понимаю.

«Каковы ваши профессиональные интересы и цели»? Созерцать с ужасом и благоговением. Замирать в беспомощности. Избавляться от лжи в мыслях и, видимо, от самих мыслей. Не знать, не видеть, не участвовать. Растворяться во всём сразу и вот это самое, которое ни мышу, ни камышу, ни конуре, ни кобуре. И параллельно что-то ковырять не совсем отвратительное: потому что жить-то на что-то надо.

«А как же амбиции?» А что амбиции? Странно иметь амбицию как-то реализоваться, особенно хорошо работая на работодателя. Типа — быть востребованным рабом? А как же тогда? А не ваше дело. Мои амбиции — дело настолько глубоко моё, что вам, человеку, которого я даже не знаю, я ничего не скажу. Может, у меня их и нет совсем. А может есть. Созерцать мир с ужасом — это амбиция? Или нет?

Или вот говорят ещё: «Сделать карьеру». То есть, как-то заслужить востребованность. Быть востребованным среди людей с серьёзными ресурсами. Чужих людей. Других людей. С какими-то их собственными целями. Делать что-то такое, чтобы на тебя обращали внимание люди со всё большим количеством ресурсов и чего-то от тебя хотели. Чтобы чужие люди чего-то от тебя хотели. Ориентироваться на них. Работать для них. Можно, конечно. Если выхода нет. Если это единственный доступный из способ добыть нормальные средства к существованию. Но не с радостью же. Не с улыбкой же шагать по этой лестнице вглубь ада. Людям, сделавшим карьеру, часто завидуют, не разбираясь, просто человек делал то, что ему нравится, а «карьера» сама получилась или же он целеустремлённо шёл от должности к должности, от зарплаты к зарплате, от бонуса к бонусу, каждое утро гладил белую рубашку, держал язык за зубами, улыбался не по велению гормонов, а потому что так надо для карьеры. А вдруг он несчастен и даже не может этого понять? Он, кстати, тоже голосует. Имеет право, во всяком случае. И вон тот, который с женой каждую неделю ссорится, тоже.

Или ещё существует вопрос: «Каковы ваши политэкономические пристрастия?» Э-э… Мои пристрастия? Страстно желать… чего? Демократии? Э-э… Стабильности? Со страстью прикипать… к партии? У меня и кулинарных-то пристрастий нет. Вот, к честным выборам хотел пристраститься — не получилось. Отскакиваю, соскальзываю, прохожу насквозь. Когда-то пытался себя убедить, что моё пристрастие — это пустота. Или хотя бы постижение пустоты. Или её преодоление, например. Но я не люблю пустоту. И преодолевать её не люблю. И понимать тоже. Впрочем, я бы, наверное, сходил на ближайшие выборы, чтобы проголосовать за Прохорова — как за самого пустого из всех кандидатов. Но слишком уж много движений ради столь чисто символического действия. Тем более, что я не люблю и символических действий. И символизма вообще.

В общем, я ни за кого и не против кого. И дистанцируюсь от того себя, который искренне недавно призывал вас всех к чему-то бессмысленному. Это ненадолго возобладало желание «быть одним из». Сейчас я его не чувствую, не понимаю его природы и даже не верю, что мог его испытывать. Только не надо здесь пошлого «попустило». Если бы попустило, я бы такую телегу не накатал. Я очень тревожен, но меня беспокоит нечто, совершенно трансцендентное вопросу, как голосовать и/или идти ли наблюдателем. Я и так наблюдатель.

Свобода как воление к интерпретации

В ситуациях серьёзной несвободы, особенно когда несвобода связана с угрозами жизни и здоровью (а серьёзная несвобода всегда связана с такими угрозами), человек обычно вырабатывает для себя различные жесткие правила, дисциплинирует себя и в собственных глазах, а часто и в глазах окружающих заметно вырастает над собой прежним. Многие полемисты используют это наблюдение в качестве аргумента против практики тех или иных свобод. Диапазон этих аргументов варьируется стилистически и обращается для примера к различным социальным институтам, от, условно, «армия из хлюпика делает мужика» до «настоящие господа всегда воспитываются в закрытых пансионах с палочной дисциплиной». Все они однако лишь интерпретации Х-текста «человек становится лучше, испытав жесткую несвободу».

Тут сперва следует заметить, что правила, вырабатываемые для себя несвободными, почти всегда суть лишь некие мысленные ритуалы восприятия, помогающие сохранить телесное и умственное здоровье в условиях совершенно этому не способствующих. Кто-то, надрываясь на непосильной работе, к которой его принуждают силой, убеждает себя, что становится сильнее и выносливее, становится «мужиком»; кто-то, принимая те или иные наказания от обеспечивающих его несвободу людей, напоминает себе о христианском требовании смирения и успокаивает рвущийся от ужаса в клочки мозг внутренними богословскими диалогами; кто-то же, проснувшись, начинает усиленно ждать завтрака, занимает этим все свои мысли, стараясь всё остальное делать и выполнять автоматически, не пуская его в область эмоционального: пусть твои ноги по колено в ледяной воде, зато в эмоциях — тёплое ожидание макарон. То есть, это не правила действия. На то и несвобода, что правила твоих действий выработаны и обеспечиваются другими. Ты можешь только воспринимать. Не секрет ведь, что любое восприятие суъективно. И не надо даже уточнять, насколько субъективно: на 100 процентов. Всегда. Всё, что ты воспринял, — твоя интерпретация действительности. Твоя. Но действительности. Но твоя. Вырабатывая правила отношений между сигналами, поступающими извне, и сознательно-эмоциональным откликом на них, ты можешь сделать себя более или менее свободным. Нельзя утверждать, что эта функция собственно и есть свобода, но она — её существенная составляющая. Continue reading