Tagопределения

Выдайте зачинщиков и расходитесь!

Меня интересует концепция предательства. Я уже немного об этом писал. А недавно краем глаза увидел пару минут игрового телефильма о войне и опять задумался. В фильме показывали целый колхоз, перешедший во главе с председателем на сторону немцев. Там и силы самообороны были, и политзанятия, и некое ощущение совокупной единицы. И вот я подумал: целый колхоз предателей? Очень странно звучит. Представьте себе колхоз. Сколько там семей? Ну, допустим, пятьдесят. Двести-триста человек. Взяли вот так, хором все подумали и все вместе разом предали родину. Согласитесь, бред. А ведь были такие случаи. Та же Локотская республика так называемая. Люди живут, как-то добывают пропитание, строят социальные взаимодействия. Почему они предатели? Кого они предали? Вот они, живущие тут, знающие друг друга, все стоят друг за друга, все свои. Кого они предали? Кого-то другого? Что-то другое, чужое? А как можно предать чужое?

Народ, страна, культура, идеология — это понятно, сильные мифы. Но ведь те, с кем этих людей объединяют эти мифы, — они снаружи, вне, в иных условиях, в иной ситуации. Они там и действуют иначе. А здесь такая ситуация, она подвигает к таким действиям. В общем, сегодня мне пришло в голову вместо слова предательство использовать что-то вроде ситуативный выбор (направления, стороны, ниши).

Ну хорошо, пусть ситуативный выбор направления. Мы снизили пафос термина. Представить, что триста человек, попавшие в одну ситуацию, одинаково в ней сориентировались, как-то проще, чем разовое предательство такого количества человек (особенно если мыслят мифами, педалирующими концепции верности, предательства и т.п.). В конце концов, покупают же миллионы мужчин сегодня безропотно чёрные носки — отчего бы полусотне мужчин с семьями не перейти радостно на сторону оккупантов? Людям предлагают — они принимают. Лёгкий выбор. Собственно, большинство людей таковы. И чем интенсивнее и безальтернативнее предложение, тем легче они берут. Сегодня это называется «пипл хавает». И тут уж о каком «предательстве» может идти речь? Деревня предателей? Нет. Деревня схававшего пипла. Против страны схававшего пипла. И со страной пипла, схававшего другое.

А вот кто кормит? Предлагает кто? Находятся. Это могут быть и самостоятельные игроки, и как раз те, кто собственно и ориентируется по ситуации и ориентирует заодно с какой-то целью или просто за компанию окружающих. Лидеры, в общем. Зачинщики.

Конечно, любой зачинщик тоже что-то хавает, что-то глотает пачками, тоже принимает фашизм, не думая, и носит, не задумываясь, то же, что остальные, но иногда он всё-таки склонен подумать, подвергнуть что-то сомнению, присмотреться. Вот измена зачинщика — это и в самом деле измена, в смысле изменение: думал так, а теперь иначе. Изменил. А слушающаяся этого зачинщика деревня (страна, френдлента, семья) — какие ж они изменники? Что для них изменилось? Они как слушались его, так и слушаются. И не надо их спрашивать, как, мол, вы можете так — вчера вас вели сюда, а сегодня ведут в обратную сторону, а вы так и кричите «ура!»? Они не знают, не различают направления. У них одно направление — куда ведут.

Так что, друзья, выдайте зачинщиков и расходитесь по домам до новых распоряжений. Я знаю, что на вас вины нет.

Апология измены

С раннего детства с изрядным недоверием относился к заявлениям разных людей, утверждавших что-нибудь такое: «Единственное, чего я никогда не смогу простить, — это предательство», «Нет преступления хуже предательства» etc. Это часто произносилось с интонацией, с которой люди обычно врут. Вообще вся сценка выглядела лживой. Даже на бумаге.

Журналист. Скажите, имярек, чего Вы никогда в жизни не смогли бы простить другому человеку? (В сторону) Сам знаю, что тупой вопрос, но я не смог придумать, что спросить ещё, а пятьсот знаков — слишком мало для интервью. Сейчас этот баклан назовёт предательство, а уж потом я спрошу о грёбаных творческих планах.

Имярек. Предательства! (В сторону) Да, унылая тупая скотина, я знал эту загадку. Вообще, предательство — это что? А, ладно, пофиг…

Потом, когда впервые читал дантов «Ад», я обратил внимание на такую вещь: в трёх пастях Люцифера принимали мучения один предатель Иисуса и целых два предателя Цезаря. То есть, представлены предательство господствующей идеологии и — дважды! — предательство государства, власти. И, опять же, предатели помещены в самый центр ада. Данте считает именно предательство страшнейшим из грехов. Подозрительно это всё, правда?

Дальше. В СССР и во многих других государствах модерна так называемая «измена Родине» считалась страшнейшим из преступлений и каралась смертной казнью. Общественное мнение в целом не возражало, т.к. тоже считало измену, предательство страшным преступлением. Согласитесь, сюрреалистично: я, человек, личность, предаю интересы государства, меня за это казнят, общество (в том случае, если не сомневается в моей измене) аплодирует. Дурдом.

Смотрите. Что такое предательство? Это когда человек действует не в интересах объекта A (которому обещал), а своих собственных или (реже) в интересах третьих лиц, противоречащих интересам A. Причём оговорка «которому обещал» присутствует не всегда. Есть институты, преданность интересам которых в модерне постулируется как врождённая обязанность: «Родина» (Господин), семья, традиция. Всё это сливается в кибелическом образе «Родины-матери». То есть, грубо говоря, в модерне можно стать предателем, никому ничего не обещая. Каждый обязан блюсти некие чужие интересы как свои по факту рождения в юрисдикции владык этих интересов. Предательством в модерне является любой акт осознания собственных, отдельных интересов. Либо умирай за Кибелу-Рею, за Веру, Царя и Отечество, либо умри. Модерн — эпоха роёв. Рой не терпит индивидуального поведения. Корни концепции предательства именно здесь — во временной (тысячелетия — это тоже временно) необходимости жёсткого примата группы.

А что же с индивидуальным предательством? Когда не я предал «Родину», а я предал тебя? А ничего. Строго говоря, никакого индивидуального предательства не бывает. Концепция предательства и наказания за него в сути своей есть примитивный грубый механизм обеспечения группового действия и, шире, безопасного общежития. Один и один — это тоже группа. Заключая некое соглашение, двое образуют группу. Семиомифическое поле «предательство» защищает её групповой интерес от индивидуальных интересов составляющих её членов. Презабавно: миф охраняет двоих от каждого из двоих. Иначе, концепция предательства хранит группу как высшую ценность, как нечто, во что можно войти, но из чего не положено выходить без потерь. Так было. Возможно, какое-то время так было необходимо.

Но теперь? Границы групп размыты, ценность государства сомнительна, разговоры о нерушимости групп настолько смешны, что их почти никто не ведёт. В разряд более или менее несомненных ценностей (слово «ценность» следует произносить без особого пафоса: мы говорим о ценности как о мере, как о способности иметь цену) попали мобильность, яркая индивидуальность, разнообразные права личности. Вообще концепт прав личности возвысился над концептом безусловной преданности групповым интересам. Ни одно заметное государство уже не осмеливается призывать умирать за Кибелу-Рею устами своих официальных наймитов. Да, оплачиваемые с чёрного хода маргинальные урапатриотические мурзилки отчасти делают это за него, но от вельмож вы этого уже почти не услышите, вельможи сегодня тоже говорят о свободах личности. Но свобода личности, друзья, противоречит концепции измены/предательства. Свободный не обязан хранить преданность, а следовательно не может быть и предателем. Это касается не только принятых ранее врождённых преданностей («Родина», семья, обычай), но и преданностей по обещанию. Обещание — всего лишь слова. Странно считать, что оно лишает свободного его свободы.

Предал — это обманул ожидания. Я предал Родину, корпорацию, семью, тебя, его, их, но можно ли меня за это осуждать, ведь я действовал так, как считал нужным? Я работал на свои интересы и свои желания, кто осудит меня за это? Я обманул ожидания? О, у меня были веские причины. Вдумайтесь, вы хотите меня осудить за то, что я соответствовал своим, а не вашим интересам. Своим, а не вашим. Осуждение за предательство — эгоизм слепцов, действующих по принципу «а нас-то за что?» Помните, что, осуждая меня, вы точно так же действуете не в моих интересах, как я действовал не в ваших. Понятно, что вам ваши ближе, ок. Мне же — о, не удивляйтесь, — ближе мои.

Есть известная история одной предательницы. Наверное, слышали о Тоньке-пулемётчице. Перескажу коротко. Девятнадцатилетняя медсестра во время Второй мировой войны попала в руки к немцам. Ей вручили пулемёт и велели расстреливать пленных советских солдат и партизан. Она и расстреливала. После войны вышла замуж, вела тихую спокойную жизнь. Её нашли аж в 1976 году и казнили. Вопрос — за что? Изменница она была? Ну, наверное. Но ведь, не будь её, тех пленных всё равно расстреляли бы. Она просто работала нажимательницей на спусковой крючок. Убивала, да. Но кто на войне не убивал? Война кончилась. Если бы эта женщина продолжала убивать, её наказание было бы оправданным — общество в этом случае просто защищалось бы. Но ведь нет, ничего такого не было. Была простая обывательница, которая когда-то совершила предательство. Просто чтобы как-то улучшить свои жизненные условия. Казалось бы, да и ладно! Но нет, государство не может не поддерживать концепт измены, ибо это один из удерживающих его стальных обручей. Прощаешь предпочтение личных интересов преданности интересам твоей группы — подталкиваешь группу к развалу.

Кто-то, возможно, напомнит о такой разновидности измены как нарушение воинской присяги. И сразу отправится в сад. Потому что воинская присяга — это, как и любое обещание, просто такие слова. Я уж не говорю о присяге в государствах с обязательной военной службой — в них это не просто обещание, а обещание подневольное, сродни врождённым обязанностям. Рассматривать всерьёз такое обещание как ограничение свободы индивидуума — сущий позор. Это просто ритуал, тупой, глупый и отживший своё, как и тысячи других ритуалов. Меня призвали, в один из дней выгнали на плац и заставили прочитать какой-то смешной пафосный текст. О, мама, неужели этот факт дурного выразительного чтения по бумажке что-то изменил в моей жизни, связал меня какими-то невидимыми узами с бандой перераспределителей средств за процент, именующей себя Родиной? Вам не смешно? И не страшно?

Хранить верность слову, данному по доброй воле, во многих случаях хорошо, удобно для всех. Но если вдруг перестаёт быть удобно? Если я перестаю ощущать себя членом той группы, с которой связал себя обещанием? Если обещание начинает мне мешать? Тогда я предам. Изменю. Изменю поведение, сообразуясь с изменившимися условиями. Верность хороша, когда органична. Хранить её назло себе — глупо и вредно. Жить — значит меняться, а меняться — значит изменять. Мир сегодня меняется столь стремительно, что нормальный современный человек по определению изменник. Он всегда готов изменять и благосклонно принимать измены других.

Да, эмоционально это может быть неприятно. Ещё бы. Инстинкты, рефлексы, тысячелетия (напоминаю, тысячелетия — это временно!) тоталитарного супер-эго… Но прогресс в умении понимать друг друга, а следовательно в уходе от силовых методов решения проблем, в стремлении к уменьшению насилия и в увеличении комфортности бытия требует разрушения традиционного семиомифического поля «Предательство». «Он предатель» должно сперва стать нейтральной, неотрицательной характеристикой, а после и вовсе исчезнуть, уступив место безъярлыкой констатации — «Он сделал то-то и то-то».



As seen on : Аукцыон — Новогодняя песня (клип, 1990 г.?)

Гарантия эзотеричной упаковки

Прочёл на днях на тубусе с гигиенической губной помадой: «Гарантия герметичной упаковки»… И вот не оставляют меня уже несколько дней размышления о причудливой судьбе слова «герметичный».

Общеизвестно, что происходит оно от имени божества мистиков и алхимиков Гермеса Трисмегиста — синкретичного бога-мудреца, Тота, Меркурия и Гермеса в одном флаконе. Считалось, что именно Гермес Трисмегист изобрёл египетские иероглифы (в эзотерический символизм которых так хотел верить Кирхер), что именно он создал магические арканы Таро. С ним связывалась вся скрытая от профанных глаз мудрость. Постепенно его именем стали называть вообще любые скрытые, закрытые смыслы и знаки (отсюда герменевтика — искусство интерпретации, т.е. открытия смыслов), а позже и вовсе всё, что надёжно закрыто.

Понятная эволюция, но всё же ряд «герметичная мудрость» ? «герметичные смыслы» ? «герметичный сосуд» ? «герметик жидкорезиновый сантехнический» удивителен: он с поразительной наглядностью иллюстрирует процесс материализации сфер, интересующих нас — людей, пользующихся языком.

О переносе Малороссии

Считаю неправильным именование Малороссией Украины. И дело вовсе не в том, что сами украинцы не хотят своей земле такого названия. Ведь Малороссия — это что? Малая Россия, Малая Русь, т.е. собственно русская земля — в противовес России Великой, Большой, той земле, что освоена русскими вообще. Это как малая родина и большая родина. Как Великая Греция (Нижняя Италия) — это новые земли, освоенные греками, в противовес собственно Греции, Греции малой. Как Великобритания на островах — в противовес собственно Бретани. То есть, когда-то нынешние украинские земли в самом деле были Малороссией — малой родиной русских. Но сегодня они не хотят быть русскими, да и, можно сказать, ими не являются. Поэтому предлагаю лишить Украину высокого статуса Малороссии и называть так теперь Среднюю полосу России — родину собственно русских людей. А Великороссией считать Сибирь, Урал, Карелию, Пермь, Северный Кавказ и так далее. Украину же считать Былороссией или Недороссией, например.

Большой Модернизированный Герб РФ

Как вариант Малороссией можно называть всю Россию, а Великороссией Южную Осетию, Абхазию и, для комплекта, АиИгЖ.

Язык и мысли

Часто встречаю людей, которые не понимают моей привязанности к русскому языку и превентивного отказа от жизни в любой стране, где нет нормального русскоязычного окружения. Я же не понимаю обратного. Не понимаю, как можно жить там, где говорят не по-русски. И пусть почти везде можно найти русских друзей, но все продавцы, все таксисты вокруг вас не заговорят для вас по-русски. А меня вышибает из колеи и заставляет усомниться в существовании мира даже украинская речь (которую я, в общем, неплохо понимаю, если не очень быстро), даже белорусская. Когда в Киеве продавщица-повариха в закусочной уточнила заказ по-украински, я на миг опешил. То есть, я не понимаю, зачем говорить на украинском, когда наверняка знаешь русский. Я понял всё, что она сказала, но всё равно… В общем, не ожидал я, что в Киеве ко мне кто-нибудь обратится на украинском. Точно так же я однажды опешил в Новополоцке, услышав фразу на белорусском. В моём личном народном сознании есть язык (русский) и есть не-язык (все остальные). Меня — не на сознательном уровне, на сознательном я всё понимаю, конечно — удивляют люди, говорящие на не-языке. Не-язык не приспособлен для говорения. Ещё когда варвары беседуют друг с другом, моих эмоций это совершенно не задевает: меня эти звуки не касаются. Спокойно я воспринимаю и фильмы на не-языках. На том же английском, например. С экрана ведь тоже не ко мне обращаются. А я прислушиваюсь, разбираю кое-что. Это похоже на спокойное кручение головоломки. А вот когда на не-языке обращаются именно ко мне — у меня начинается паника. Я ведь понимаю, что человек пытается со мной взаимодействовать, я вижу выражение его лица, вижу, как открывается рот, а изо рта вместо речи исходит… нечто фантастическое, какой-то произвольный набор звуков. Даже если человек говорит на языке, который я в принципе понимаю, мне надо сделать серьёзное усилие, чтобы заставить себя просто услышать это как речь.

Ну да ладно, это мои личные психиатрические заморочки. В конце концов, можно себя настроить и как-то объясниться. Можно вообще изучить язык достаточно неплохо для повседневного общения, но изучить язык так, чтобы понимать его как родной, очень сложно. Невозможно, практически, если не с детства вообще иноязычная/двуязычная среда, спецшколы, инъяз и т.п. Плюс литература на ином языке, кино на ином языке, иноязычные интерфейсы и т.п. Мне уже поздно. Никогда я не буду знать никакой язык так, как знаю русский. Хотя бы уже потому, что просто не успею прочесть на этом языке столько же книг, сколько прочёл на русском. Взрослым людям некогда столько читать, сколько могут себе позволить дети, подростки и молодёжь. Существовать же в окружении языка, который я не вижу насквозь, для меня странно, почти невозможно. Я понимаю, что у многих с этим проще, что есть люди, которые и родным языком владеют в границах, достаточных для «купить-продать-осудить-похвалить», и не жалуются, но это не для меня. Неглубокое владение языком приводит к неверной интерпретации действительности. (На днях у всех на слуху был случай с Е. М. Альбац, которая англосаксонское ham (дом) в Westernham перевела как «ветчина»). А в ситуации, когда ты со всех сторон окружен таким чужим языком, действительность просто растворяется, превращается в кромешный сюрреализм.

Не могу я поддержать и людей, утверждающих, что для них важны идеи, мысли, которые, мол, с языком не особенно-то и связаны, а язык, мол, дело второе, а то и десятое. Буду говорить сейчас вещи, очевидные для многих, но, как выясняется, не для всех. Языки разнятся не только на уровне фонетики, лексики, синтаксиса, но и на уровне прагматики, т.е. соотнесённости с действительностью. Иначе говоря, у каждого языка есть свой континуум содержания, свой набор того, что можно на этом языке помыслить и назвать. Так, например, общеизвестен факт, что в языке Гомера не было отдельного слова для обозначения зелёного цвета. То есть, для греков того периода зелёный, в зависимости от оттенка, сливался либо с синим, либо с жёлтым. Для англичан, насколько я понимаю, cherry — это и вишня, и черешня одновременно. Для них это разные сорта одного фрукта. Для нас различие принципиально — разные виды. Модные ныне исландцы не имеют слова для обозначения вообще хвоста. То есть, между хвостами коровы и мыши они видят нечто общее, а между хвостами тюленя и птицы — нет:

hali — хвост коровы, мыши или осла
rófa — хвост собаки или кошки
tagl — хвост лошади
skott — хвост лисицы, собаки или кошки
stertur — короткий хвост лошади
dyndill — хвост овцы или тюленя
stél, vel — хвост птицы
stýri — хвост кошки
sporđur — хвост рыбы

Или ещё более интересный пример очень ненашей языковой прагматики — система числительных в языке нивхов. У этого сибирского племени не было просто числительных. То есть, идея счета как такового в мире этих людей отсутствовала. Зато у них были специальные числительные для счёта лодок и больших котлов (крупных предметов, пустых внутри), совсем другие числительные для счёта плоских вещей и т.п. Например, чтобы посчитать две ягоды, два топора или две звезды, надо было использовать числительное «мик». Для двух листьев дуба, двух простынок, двух рубашек или двух листов шпона использовалось слово «мерах». Люди, мифические горные люди и водяные считались так — ненн’ (раз), менн’ (два). Звери, птицы, гады и злые духи — нян (раз), мар (два). Связки сушеной рыбы для людей — няр, мер, тяр. То же для собак — ньхуви, миг’ви, тьхови.

Но это, в общем, наиболее экстремальные и экзотичные примеры — для вящей иллюстративности. В менее мозгодробительном виде различия в отношении к реальности встречаются во всех языках. И да, конечно, изучая иной язык, знакомясь с его прагматикой, мы расширяем собственное видение мира, но для того, чтобы постоянно жить в мире, структурированном по правилам чужого языка, надо обладать либо крайне нечувствительным мозгом, либо изрядным мужеством, либо потрясающей гибкостью сознания. Я, вероятно, не обладаю ничем из перечисленного. Потому жить заграницей вряд ли когда-нибудь смогу.

Postscriptum не в тему, но тоже о языке. В сообществе «Тихогром» наткнулся на замечательное:

Известен ли вам русский суффикс -им- ? Вот в каких словах он используется:

отчим — приемный отец/иной муж матери. Занимающий место отца.
побратим — названный брат, тот, с кем побратались. Занимающий место брата.
посестрима — аналогично

Существует еще одно слово с этим суффиксом (у Даля оно тоже есть):

женима — «незаконная сожительница, невенчаная жена», как написано в определении. Занимающая место жены.

При нынешнем же распространении временного сожительства следует вернуть это слово в активную речь.
Существующие слова для определения явления:

сожительница — связано с языком криминальных сводок.
girl-friend — незвучный англицизм, не описывающий собственно явление.

Итого описываем явление:
Они живут вместе. Она его женима. Он её мужим (новое слово).
(Отсюда: http://community.livejournal.com/tikhogrom/43551.html)

По-моему, восхитительно. И вообще сообщество преинтересное. Советую читать.

Русский — это кто?

Последние несколько недель я размышлял над интересным вопросом: кого можно считать русским? Должен сказать, долгое время я отвечал на этот вопрос следующим образом: русский — это всякий человек, чьим первым (родным) языком является русский и который вдобавок вырос и сформировался в русскоязычном и русскокультурном окружении. Тут, правда, возникал вопрос, что такое русскокультурное окружение. Возникал не у меня, ибо мне представлялся интуитивно понятным. Однако среди людей, склонных слишком широко очерчивать круг «своих» и пытаться совместить его окружность с этнонимом, этот вопрос постоянно обсуждается, попытки же дать на него ответ колеблются в таком широком диапазоне и столь часто бывают взаимоисключающими, что начинаешь понимать: приличная интуиция, то есть способность решать вопросы в фоне мышления, не загружая ими вербализующие центры мозга, не является распространённым достоинством. Именно для тех, кому для понимания этого вопроса необходимы слова, я пишу этот пост.

Для начала апофатика. Какие определения русскокультурного пространства мы безусловно отметаем. Это просто. «Русский — это православный». Это бесспорная чушь, но для обитателей гусеничной бронированной боевой машины я поясню: это «определение» ничего не определяет. Оно узкое, убогое, китчевое и превращается в явную бессмылицу даже для собственных апологетов при простой инверсии — «православный — это русский». Таким образом у нас в русские попадут многие греки, грузины и даже японцы. Последнее проговорено для совсем непонятливых. Кроме того, все интуитивно как раз понимают, что большинство русских православными не являются. Кто они при этом, во что верят и какие обряды соблюдают, другой вопрос, но они не православные. Как правило — даже номинативно. По меньшей мере — пока не спросишь. «Православных на спрос» у нас, да, немало. И скорее как раз это могло бы служить определением русскокультурности или хотя бы части её нынешнего синхронного среза. Что это означает, говоря проще? Что человек не верит (деятельно) в Бога, не знает Символа Веры, не имеет ни малейшего представления о православной догматике, не ходит в церковь, часто не знает даже о том, крещён ли он, а из обрядов соблюдает только один-два из тех, что стали народными, часто при этом ритуально, календарно и семантически сдвинувшись в отношении «положенных» (как, например, посещение кладбища на Пасху). Но спроси такого человека, православный ли он, и он возможно ответит утвердительно. Почему? Потому что это слово имеет в русской культуре некий общеположительный эмоциональный фон. Как малые дети за много лет до того, как впервые услышат о явлении гомосексуализма, даже до того, как вообще узнают что-то вразумительное о взаимоотношении полов, уже знают, что «пидарас» — это «плохой человек», потому что так велит считать язык, культура, так точно и слово «православный» связано с понятием «наш, свой и уже потому близкий, хороший». И происходит это знание не из системы православной религии, а скорее из устойчивых языковых сочетаний, вроде «навались, православные!». Стоит отметить, что обращение «православные» вообще часто используется в призывах — радеть, навалиться, накатить, помогать, не посрамить и так далее. «Православные» в этом смысле — обращение к неким глубинным способностям человеческого организма. Просто «навались» — просто призыв. «Навались, православные!» — обращение к некой мане, скрытой племенной энергии. Так что, определение «русский — это православный» можно принять только в этом смысле, но и тогда оно не будет исчерпывающим.

Ещё апофатика. Мы отвергаем определение «русский — это советский». Тоже по понятным, я думаю, причинам. Но для длинношеих пятнистых копытных млекопитающих поясним и тут. «Новая общность — советский народ» за семь десятилетий советской власти хоть и была почти полностью сформирована, это было сделано преимущественно как раз внутри русского народа — просто в силу того, что формирование это производилось преимущественно средствами русского языка. Да, советский русский народ более или менее возник. Но ведь мы понимаем, что те, кто всерьёз утверждает, что «русский — это советский», имеют в виду нечто совсем иное. Что именно? Тут есть варианты. Некоторые, например, говоря так, как бы говорят нам, что русский человек непременно должен разделять коммунистические идеалы и мечтать о восстановлении СССР. Понятно, что это такого же рода лозунг о лично желаемом, как утверждение о непременной православности русского (всех русских). Иные подразумевают под советскостью нечто вроде русскоцентричного советского интернационализма, когда русским пытаются считать всякого, кто говорит по-русски и рождён на территории бывшего СССР. Ну, что на это сказать? Думаю, у каждого из нас есть знакомые армяне, азербайджанцы, чечены или, скажем, корейцы, отвечающие вышеназванным условиям и, тем не менее, русскими не являющиеся совершенно. Тем не менее, утверждение «русский — это советский» имеет в себе некую толику смысла. Не зря те же американцы в инете часто до сих пор зовут нас Soviet. Мы — советские. Но ровно в той части, в какой русская культура стала советской и остаётся ею. И, чем дальше мы во времени от СССР, тем мы менее советские. Но от этого не менее русские. Вы уже поняли, к чему я клоню? Многие, уверен, да. Для остальных продолжу.

Я смеюсь над теми, кто говорит, что «русские — это те, кто вырос на стихах Пушкина и бережёт его язык» или что «русские — это те кто смотрел в детстве «Винни-Пуха», «Карлсона» и «Маугли» непременно в союзмультфильмовском исполнении». Интересно, задумываются ли эти люди, что их деды, а возможно и их родители могли не видеть этих мультиков? Что Иван Тургенев, например, вообще ничего не знал об английских литературных персонажах Винни и Маугли и шведском — Карлсоне? Что Пушкин — страшно сказать — не читал в детстве стихов Пушкина? Тем не менее, вполне логично утверждать, что русские, родившиеся в 70-80-х, выросли на этих мультиках. Что русские, учившиеся в советских школах, имеют хотя бы отдаленное представление о стихах Пушкина. Точно так же, как русские, чьё молочное детство пришлось на «лихие», вполне себе росли на мультсериалах про Скруджа Макдака и автоботов с десептиконами.

То есть, русскокультурное окружение — меняется. И весьма важно для того, чтобы считаться вполне русским, синхронно с основной массой русских попадать хотя бы частью своего сознания в основные нарративы этого окружения. В советские — когда они советские, в православные — когда они православные и т.д. Попадать частью сознания — не значит некритично принимать ценностные системы официозных частей этих нарративов как свои. Советский человек, тащивший с завода всё, что плохо лежало, не совпадал с этими системами, но не был от этого менее советским. И как раз попадал в то самое культурологичное ощущение советскости как русскости, которое было верным для своего времени и становится всё менее верным теперь.

Человек моего возраста (мне 36), не знающий союзмультфильмовских анимационных шедевров, но то и дело вспоминающий любимых в детстве «Русалочку» и «Белоснежку», представляется мне очень сомнительно русским, в то время как незнание нынешней порослью мультиков моего детства не кажется мне причиной для отказа им в русскости. Русскокультурное окружение сегодня — это и «Дом-2″, и «Русская жизнь», и ЖЖ, и «Одноклассники», и падонкавский, олбанскей и упячковский езыги.

Но это ещё не всё. Есть в том, что позволяет человеку считаться русским, и инварианты, базовые коды. Их достаточно немного и вкладываются они в самом раннем детстве. Они древнее самого древнего дерева на просторах нашей необъятной страны, и вполне и достаточно русским может считаться лишь тот, кто услышал и впитал их в первые годы жизни. Потом он может забыть их, может задуматься над ними и решить, что они глупы и бессмысленны, может просто оставить где-то в фоновой памяти и не вспоминать до тех пор, пока не настанет пора передавать их собственным детям. Конечно, я говорю о сказках «Колобок», «Курочка ряба» и, как мне верно подсказывают, «Репка». Вы можете в совершенстве владеть русским языком, знать наизусть Пушкина и полностью соответствовать синхронному русскому культурному окружению, но если вы при этом не получили эти три коротких текста в свои мозги, когда те были ещё младенчески чисты, вы не русский. Отчасти верно и обратное: получив этот жесткий древний базовый код, вы можете сменить язык, страну, полностью выпасть из культуры, но глубоко внутри вас это будет сидеть как потайная кнопка, как бомба замедленного действия. Может быть, вполне русскими вы уже не станете, но и вполне американцем (евреем, латышом, австралийцем, немцем) колобок и курочка ряба вам стать не позволят.

В общем, если попытаться дать определение этнониму «русские» наиболее общим образом, то русскими являются все те люди, которые слышали в самом раннем детстве сказки «Колобок» и «Курочка ряба» на современном для своего времени варианте русского языка, который являлся при этом первым (родным) языком их родителей или тех, кто им их замещал.

Без сомнения, было время, когда эта инициационная эстафета ещё не началась. Но это означает только то, что тогда либо ещё не было русских, либо это был совсем, принципиально иной народ с таким же или похожим названием. И, конечно, когда-то эта традиция прервётся. Это будет означать не что иное как смерть русской нации. Хотя этноним, возможно, и останется. Всё просто.

Консенсус

Анализируя деятельность Горбачева на посту последнего главы Империи, сегодня многие называют его «фанатиком компромисса». Это не совсем правильно. Горбачев неспроста ввёл в активный политический лексикон словечко «косенсус». Так сложилось, что это слово считается синонимом компромисса, но это не синоним. Потому что консенсус — это «со-чувствие», «единодушие». «Прийти к консенсусу» — вовсе не значит совершить некоторое количество уступок друг другу, чтобы хоть как-то продвинуться в решении проблемы. Консенсус вовсе не предполагает уступок, напротив — это некий метафизический акт нахождения общего чувства, эмоционального единения спорящих в результате чего-то вроде проявления доброй воли. Компромисс — это отложенная война. Консенсус — мир.