Tagодин мальчик

Русскому скульптору

На дополнительных занятиях прошу восьмиклассницу поставить словосочетание «русский скульптор» в форму дательного падежа. Она пишет: «Дам русскому скульптору». Быстро смотрю на остальных присутствующих учеников — надо ли немедленно рявкать «Гусары, молчать!»? Но нет: подсказывают однокласснице что-то про окончания, шушукаются, выясняя, какой падеж идёт после дательного, диктуют друг другу по буквам, никакого намёка на весёлость. Не знают русского языка.

Бытовые сказки

В учебнике для пятого класса есть табличка, на примерах показывающая, чем отличаются сказки про животных, бытовые сказки и сказки волшебные друг от друга. В «русском» классе с этим, само собой, никаких проблем. В «нерусском» названия большинства русских сказок ничего никому не говорят. Чтобы ликвидировать пробел, быстро рассказываю им про кашу из топора. Слушают, смеются, когда понимают, какую хитрую штуку придумал в сказке солдат. Но смеются не все. Один мальчик, знающий русский язык, наверное, хуже всех в классе, напряженно морщит лицо, ловит каждое слово и, когда я заканчиваю читать, говорит:

— Не понял! Я не понял, что вы, вот, написали… («Рассказали», — поправляют его одноклассники) Да, что вы сказали… ета… Мальчик понял, что бабушка его обманул?

— Э-э… какой мальчик? Солдат?

— Ну-у… мальчик шёл… бабушка его обманывал… обманывала… мальчик понял? А бабушка понял, что мальчик его обманывал?

Растолковываю, поясняю интригу.

— Понял? — спрашиваю.

Молчит, смотрит и вдруг отчаянно так громко восклицает:

— Я ничего не понимаю! Ви рассказывал — ничего не понимаю… Почему мальчик взял топор?..

Я не успел рта открыть, как его вдруг прорвало:

— Видите? — Он показал на стол перед собой, где лежали две тетрадки и ручка. — У меня никогда ничего нет! Ничего нет! Книжки, тетрадка, ничего нет!

— А почему у тебя нет учебника?

— Потому что я не понимаю. Дневник уроки написал — не понимаю. Дома никто… пъо-съмо-триэть… показать… дома никто… я уроки написал — дома не понимаю… Ви сейчас рассказал — я не понимаю…

Наблюдая за работой одноклассников у доски, этот мальчик иногда может чисто визуально поймать закономерность и выполнить упражнение без ошибки, но, когда я прошу его объяснить, что он сделал, смотрит на меня широко открытыми глазами и говорит: «Я не знаю». «Хотя бы просто прочитай, что ты написал». Читает. Тяжело, по буквам, но читает. Смысла прочитанных слов не понимает почти никогда. Какие уж гласные-согласные! Какие орфограммы! На литературе всё время вызывается читать вслух, читает ужасно, хотя очень старается. Понимание при чтении — ноль. Про учебники он, конечно, преувеличил — как правило, учебники у него есть. Но в дневнике (как и в тетрадках, впрочем) он пишет так, что в самом деле бывает сложно понять, какое слово имеется в виду. Даже в случае с расписанием уроков, где набор слов весьма ограничен, угадать, что за урок скрывается за его каракулями, можно только в том случае, если знаешь расписание. Но хуже всего, что он всё моментально забывает. Забывает только что сказанное. Тянет руку, спрашиваю, встаёт — «Э-э… забыл». Если перед глазами нет примера, ничего самостоятельно написать не может (примера в учебнике недостаточно: он там, как правило, один, а ему нужно пять-шесть). Я не знаю, как он учился бы на узбекском, но учиться на русском по программе для обычной русской школы ему явно рано.

Когда я устраивался на работу, меня предупредили: «Учтите, дети у нас не лицейские, обычные«. Ну да. Обычные дети.

Сегодня разговаривал с женщиной, которая занимается школьной бухгалтерией. Она, как и все остальные, кого я спрашивал, не смогла сказать, сколько мне будут платить. Даже приблизительно. «Ещё тарификацию не закончили… А что вы беспокоитесь? Когда зарплату получите — тогда и узнаете». Больше двух недель работаю в полном неведении. Русский сюрреализм.

Детки в клетке

Русские дети дразнят нерусских: «Бахча, таджик, мусульманин». Те отзываются: «Сам таджик! И это… и мусулю… сам таджик, кароче».

Нерусские дети представляются Мишами и Олегами.

На переменках спрашивают друг у друга:
— А твой как фамилия?
— (так-то и так-то).
— (так-то и так-то) кызы? — уточняют.
— Нет, без «кызы».
— Ничего, всё равно прикольно.

Один мальчик замахивается на другого. Тот с готовностью подставляет ему лицо: «Давай, чтобы синяк был. А я тебя засужу». Первый медлит. Второй отстраняет лицо и протягивает оттопыренный мизинец: «Или палец сломай». Первый, неуклюже ругаясь, отходит. Второй замечает в пространство: «Он просто помешан на драках».

Ты пос пос красавица лицо

Нынче реквизировал шпаргалку. Спрашивал в классе наизусть текст русской народной песни «Вдоль по улице метелица метёт». Один мальчик вышел отвечать со шпаргалкой. Дело обычное. На первый взгляд. Вторым взглядом я эту шпаргалку прочитал. И решил, что она станет ещё одной жемчужиной моей коллекции. Собственно текст:

дай мне наглядеться, радост на тобя
на твою лина прекрасну красату
на твою ли да на белое лицо
ты пос пос красавица лицо
дай мне наглядеться радость натебя
красота твоя суса меня свела
Сокрушила добра молодца меня
Ты пос пос працем моя
Дай же

По-моему, это восхитительно.

ЙогУрт, йОгурт… Какая разница!

Очень много учеников с неродным русским языком. Один класс укомплектован исключительно ими. Так вот, обычная программа и обычные методики преподавания с ними не работают. Объяснять им правила русской фонетики тем, что «так слышится», невозможно совершенно: в их речи совсем иные звуки, некоторые русские фонемы они вовсе не различают. Если обычно орфографические ошибки школьников сильно завязаны на русской фонетике, здесь всё иначе. Не существует здесь и, например, проверяемых гласных. Просто потому, что для этих детей не существует в русском языке неких безусловно верных произношений. Подчёркивание условий орфограммы превращается в простую формальность, реальная же работа совершается только размеренным зачитыванием вслух с поправками неверных звуков учителем и простой тренировкой записи в надежде на моторную память.

При этом из учебника они списывают лучше, чем их сверстники с родным русским: русские дети расслабляются, получив такое простое задание, прочитывают сразу группы слов, пишут по памяти (ну да, они же, как им кажется, знают все эти слова) и делают ошибки. Нерусские дети списывают побуквенно и ошибок почти не делают.

Школьные учебники по русскому языку и литературе перенасыщены метафорикой, другими поэтизмами, то и дело скатываются в дурной высокий штиль. Многие применяемые конструкции сложны даже для русских детей. Тем же, в чьём обычном окружении, судя по всему, по-русски не говорят вообще, приходится объяснять каждое слово. И это не всегда просто. Потому что объяснять также нужно словами, а они знают оных немного. Чтобы вы представили себе наглядно, с кем приходится работать, приведу пару примеров.

1. Спрашиваю, кто как понимает пословицу «Корень учения горек, зато плод сладок». Руку поднимает только один мальчик, разрешаю ему ответить, он встаёт и говорит:

— Это мужчина, который идёт в магазин и покупает продукты и сладости.

2. Предлагаю подумать над пословицей «Без учения и лаптя не сплетёшь». Один мальчик, говорящий с ужасным акцентом, старательно рассказывает, что «это значит, что, даже чтобы сделать что-то, что кажется просто, надо учиться». Я его хвалю, а он вдруг задаёт вопрос: «А что такое лáпта?» Я пишу на доске слово «лапоть» и спрашиваю у аудитории, кто знает что это такое. Получаю ответ: «Лапать — это трогать». Обращаю их внимание на букву «о» в слове, подробно рассказываю, что такое лапти, что такое лыко, как лапти делают из лыка, рассказываю, что когда-то лапти были распространённейшим типом крестьянской обуви, всё наипростейшими словами. Кивают, вроде бы поняли. Тут же поднимает руку ещё один мальчик, напряжённейшим образом следивший за моей речью, и спрашивает: «А что такое лаптя?»

3. В учебнике встречается слово «немеркнущий». Замечаю растерянность на лицах. Спрашиваю, понимают ли они его смысл. Единственное предположение: «Недобрый». Пишу на доске: «Меркнуть, меркнет, смеркалось». Спрашиваю, понимает ли кто-нибудь эти слова. Одна девочка морщится, припоминая, и говорит: «Это когда батарейка… когда лампочка начинает так…» На этом она замолкает и показывает рукой, как мигает лампочка.

4. Текст в учебнике предлагает «в море книг ориентироваться на надёжные маяки». Предлагаю обсудить эту фразу. Узнаю, что «маяк — это солдат, который что-то делает в море». Правда, когда рисую им на доске море, корабль, рифы и маяк на острове, всё понимают.

Это пятый класс. В классах постарше у нерусских детей с произношением уже получше, но тень непонимания то и дело омрачает их чела (как, к слову, и чела их русских товарищей) на самых простых словах. Не на моих словах — на словах из учебника. В девятом классе интересуюсь: «Кто-нибудь из вас читал книгу…» И не успеваю договорить — меня перебивают, указывая на одну девочку: «Разве что она». Девочка пользуется в классе репутацией единственного человека, который что-то читает.

В общем, работать интересно. Не спешу выносить окончательное мнение об используемых учебниках, но пока они кажутся мне рассчитанными на каких-то вымышленных детей (это касается и русских детей в т.ч.).