Tagобо мне

Вопросы солидаризации

Буквально несколько часов назад я написал в ФБ:

Вдруг вспомнил, что у меня в 1996-м, кажется, году, на стене справа от рабочего стола висели портреты Ельцина (месяца четыре) и Колчака (около года), а также, кажется, Деникина. Попытался вспомнить, какие мысли и чувства могли заставить меня туда это повесить. Не смог.

А сейчас подумал и припомнил — и мысли, и чувства, и всю ситуацию. Во-первых, хочу заметить, что ровно с тем же успехом в то время на той стене мог оказаться портрет Че Гевары или Нестора Ивановича Махно. А портрет Бухарина так даже и висел там какое-то время. А ещё помню, как мы с друзьями года за три-четыре до того смотрели компанией «Стену» Пинк Флойд, «Иисус Христос — суперзвезда», какие-то документалки и вслух реагировали на всяких появляющихся на экране персонажей. Показывают хиппи — мы говорим: «О, наши!» Показывают антивоенную демонстрацию в США — мы говорим: «О, наши!» Показывают фашистов — опять же — «О! Наши!» Нашими для нас тогда были все, кто хоть сколько-нибудь отличался от основной массы. Большевики — наши. Белогвардейцы — наши. Хиппи-пацифисты — наши. Наци-милитаристы — тоже наши. Коротко это можно было определить одной из любимых поговорок моей бабушки: «Что ни дурно, то и хорошо». Мы, правда, предпочитали фразу из романа Мамлеева «Шатуны». Там, если я ничего не путаю, был персонаж — жуткий деревенский душегуб. Как-то он связался с тусовкой городских «эзотерических» — жалких безумцев, лелеющих свои девиации. И кто-то как-то там спросил того душегуба: не противно, мол, тебе с этими придурками? А он ответил: «Всё-таки лучше, чем совсем обыкновенные». Или это сказал оскопивший себя дедуля, которому девочка лизала его гладкое место, когда его спросили, не западло ли ему тусоваться с сектой религиозных скопцов? Не помню точно, но смысл, думаю, вы уловили.

Ещё мне тогда очень нравился отзыв Вл. Соловьёва о Ницше («Нитче» — так у Соловьёва): мол, господин заблуждается, но всякое заблуждение, во-первых, содержит в себе истину, хотя бы в виде отрицания; во-вторых, заблуждение — это всё-таки деяние, в-третьих же — с тем, кто мнит себя сверхчеловеком, по меньшей мере, можно поговорить о серьёзных делах, о делах сверхчеловеческих.

Вот такие были, примерно, мотивы и интенции, которым я с радостью находил оправдания и подтверждения в литературе, кинематографе и всяком прочем.

И хотя теперь я склонен скорее и к хиппи, и к фашистам, и к сверхчеловекам разнообразным, и к Соловьёву, и ко всему прочему подобному относиться скорее всё-таки именно как к дурному (что дурно, то и дурно, ага), я осознаю, что это во многом из-за возраста. И то тоже было из-за возраста. Только возраст был другой. И изменилось, на самом деле, только то (помимо возраста), что теперь я и к основной массе, к обывателям так называемым, тоже отношусь с пониманием, тоже считаю их в какой-то мере «нашими». И «сверхчеловеков» «не совсем обыкновенных» из этой общей массы не особенно выделяю. Даже тех, кто задержался в подростковой фазе до пятидесяти. И тех, кто делает вид, что это так, ради какого-нибудь бизнеса. Все люди, в общем. И всякий раз надо смотреть по ситуации, кто для чего и как хорош, а кто плох. А также в какой степени и в течение какого времени. Нынче этот наш, а завтра тот, а потом, может быть, опять этот, но только до восемнадцати ноль-ноль и только если Иван Иваныч не придёт.

Да, а зачем портреты-то вешал? Хотел приходящим ко мне людям что-то о себе сообщить. Что-то и сообщал, я думаю. В основном, что я, как мне тогда казалось, «не совсем обыкновенный».

Кстати, ровно в то же самое время мне очень нравился универсальный клич: «Бей красных, белых, жёлтых, чёрных, зелёных и голубых!» Всех тех, в общем, кого, когда они появлялись на экране видео, хотелось назвать «нашими». И одно другому никак не противоречило. Встретил Будду — постарался развести на просветление, убил Будду, ограбил труп Будды, похвастался всем этим перед друзьями, хули. Тем паче, что всё в уме. Или в том, что хотелось так называть.

Прощание с пивом

Нынче мне 41. Так себе дата. В прошлом году была лучше. Зато несколько дней назад я расстался с пивом. Окончательно, я думаю. Мой организм боле его не приемлет. Совсем. С пивом мы прошли бок о бок 30 лет (то есть, знакомы мы, конечно, дольше, но то были мимолётные эпизоды, в кои достигнуть взаимопонимания ещё не удавалось). В его компании мне, как правило, было хорошо. Но я больше не могу. Немного жалею, что не успел побывать в Чехии и Бельгии, пока это имело смысл. Ну да и бог с ним.

Сомнительное меню

Какое прекрасное милое садо-людоедство.


(Источник картинки — http://fotki.yandex.ru/users/babs71/view/894336/?page=0)

А ведь в детстве я много раз видел этот плакат — и он у меня не ассоциировался ни с мясом, ни с иной кулинарией. Воспринималось просто как правильное такое уничтожение абсолютного врага, не человека даже. Сейчас кулинарные ассоциации — первое, что приходит в голову. Причём личностные кулинарные ассоциации, от первого лица. Смотрю на всё это и представляю меню в ресторане: битки из человечины, шашлык из человечины, густой напиток из толчёной человечины. Я читаю меню и представляю вкусы. Структура восприятия сильно изменилась. Культурная парадигма вообще неузнаваема.

Балабанов

К фильмам Балабанова у меня нет какого-то особого отношения. Сейчас, в связи со смертью режиссёра, все вокруг их либо хвалят, либо ругают, либо же часть фильмов хвалят — другую часть ругают. Я видел обоих «Братьев», «Про уродов и людей», «Жмурки», «Груз 200″, «Морфий». Все смотрел с интересом, но не могу сказать, что они мне понравились или не понравились. Или что какие-то из них маст си для понимания чего-нибудь. Или что смотреть нельзя. Нормальное крепкое кино. Можно смотреть. А можно и не смотреть.

Единственный момент в просмотренном, который для меня в самом деле оказался важным — самый финал первого «Брата», когда водитель спрашивает героя, куда, мол, а тот отвечает: «В Москву». В секунду, когда я это увидел, я понял, что зря вернулся из Питера в Ставрополь, потому что после Питера — только в Москву. Остальная Россия после него просто теряет актуальность. Обстоятельства держали меня в Ставрополе ещё лет пять, но принял решение, мысленно перебрался в Москву я именно в этот момент.

Вот.

Этот ваш СМЕРШ и всё прочее

Читая последние пару дней ленты, думаю: как же забавно, что единственный ветеран Второй Мировой, с которым мне довелось единственный раз в жизни беседовать о войне (если не считать вечно пьяного соседа дядю Мишу, то и дело оравшего «Танки справа!» и падавшего в траву), оказался ветераном именно СМЕРШа. И рассказывал он как раз о расстрелах. То есть, никаких расследований или чего-то такого лично он не вёл. Только получал приказы, конвоировал, расстреливал. Всё. Вся грудь в медалях, между прочим. «За освобождение», «За взятие» и т.п.

Бабушка моя иногда рассказывала о войне. Но она в войну была ребёнком. С точки зрения ребёнка и рассказывала. В основном, о том, как её сестричку снарядом убило. Ну и вообще, в её рассказах война — это была беда, без границ сливавшаяся с другой большой бедой — большой бедой всего этого времени, с подбираемыми тайком колосками, с охотой на воробьёв ради пропитания, с жмыховыми лепёшками, с расстрелом близкого человека за то, что выдал голодающим хлеб и т.п. Она в состоянии беды выросла, война для неё была закономерным продолжением этой кромешной беды.

Прадед мой с войны не вернулся. Причём, как я понял из бабушкиных рассказов, односельчанин в окопах настучал на него, что он, мол, ещё до войны однажды отказался в автолавке значок со Сталиным покупать для дочки, сформулировав как-то так: «На хрена б он ей нужен, Сталин тот, у неё вон уже Киров есть». И как раз из окопов его будто бы после этого доноса увели. Впрочем, всё это на уровне слухов и намёков. Потом пришло извещение, что пропал без вести. Бабушка предполагает, что его, возможно, расстреляли. А уж как там на самом деле было, Бог знает. Не вернулся.

Мама, не видевшая своего деда никогда, ветеранов всегда недолюбливала. А уж ветеранов небоевых и, особенно, так называемых тружениц тыла вообще открыто ненавидела. Особенно в очередях. И чем дальше, тем больше. Несколько лет назад прочла в газете историю о том, что, мол, некий ветеран живёт в сарае. Дескать, государство ему давало квартиру, но он оставил её детям, а сам переехал в какое-то другое бывшее у него жильё. Потом внук подрос, он отдал это жильё внуку, а сам сошёлся с женщиной и стал жить у неё. Но она умерла, а её дети его из этого жилья выселили, и вот он, мол, живёт в сарае, какой ужас, государство должно дать ему квартиру. Это в статье так написано. А мама моя так сказала: «Значит, ветеранам дают квартиры как ветеранам. Они оставляют их детям, получают другие — как ветераны, оставляют внукам, им третьи должны дать, то есть, выходит, что дети и внуки тех, кто вернулся, те, у кого были родители, полные семьи, кому после войны было легче, всю дорогу получают льготы, а за чей счёт? За счёт всех, то есть, в том числе за счёт нас — детей и внуков тех, кто не вернулся».

Папин отец в войну не воевал. У него была бронь, т.к. он был большой начальник и ценный специалист. В 50-м он умер от инфаркта. Папе было три года. Папа, к слову, к ветеранам всегда относился с уважением. Под его началом работало несколько ветеранов. Уже когда они вышли на пенсию, он всегда сам лично ездил к каждому из них, поздравлял с разными праздниками, как-то помогал. И когда мама возмущалась теми или иными льготами ветеранам, он обычно ей возражал. Но вот на эту выкладку даже он ей ничего не сказал.

Ветераном, причём боевым, был ведший у меня введение в литературоведение профессор Чмыхов. Но, когда я однажды в курилке спросил его что-то о войне, он отмахнулся. Сказал что-то вроде: «Что там рассказывать? Война и война. Ничего хорошего или интересного».

В общем, для меня вся эта ветеранская тема — это, в основном, два воспоминания: тот самый ветеран-смершевец — первое, а второе — это когда я захожу с мамой в магазин, она видит какой-нибудь продукт на прилавке, мы становимся в очередь, выстаиваем её, она просит: мне, мол, вот это, а продавщица отвечает:

— Это только для ветеранов, по удостоверению.

Мама тихо ругается себе под нос и мы уходим. А потом как-то мы всей семьёй идём в гости, там нас угощают замечательной говядиной. До того момента я не пробовал никогда такую.

— А где вы такое мясо берёте? — Спрашивает мама хозяйку.

— А, — отвечает та, — в ветеранском магазине. Мне мать своё удостоверение отдала. Она ж в деревне живёт — ей не надо. А мы пользуемся.

В общем, я не то чтобы придерживаюсь какого-то взгляда на всю эту войну, победу и т.п. Для меня это дела дней, минувших столь давно, что я не вижу смысла вырабатывать к ним эмоционально окрашенное отношение. Сталин, Гитлер, прочий хуитлер — персонажи комиксов, художественных фильмов, легенд и мифов. Но вот людей, яростно требующих от остальных иметь по поводу всего этого некое чёткое и незыблемое мнение и не отступать о него ни на шаг, осуждаю. Чуваки, если ваш дедушка или прадедушка погиб или, допустим, дошёл до Берлина, выжил и воспитал вас, это не даёт вам никаких моральных оснований требовать от остальных какого-то почитания в его адрес, а уж тем более — в адрес всей этой глобальной катастрофы целиком и победы СССР в ней в частности. И уж подавно — в адрес подразделений СМЕРШ. У людей, понимаете ли, опыт — различный. И эмоциональные потребности тоже — различные. Если исходить из вашей логики, я, по идее, должен бы ненавидеть этот ваш СМЕРШ (ну, или НКВД) и того же требовать от вас. Но я не умею ненавидеть мертвецов. Да и стариков. И ненавидеть скопом, соборно не умею. Да и вообще ненавидеть не люблю. Более того, считаю, что вы имеете полное и незыблемое право обмазаться этим самым смершем (а также СС, МИ-5, К-9, КВ-2) с ног до головы и радоваться. Ну, или грустить. Это по желанию.

Ну или, если кто-то в самом деле считает, что «аниме лучше ветеранов», он тоже имеет право этим обмазаться.

Большой и мощный самокат

Хочу купить себе самокат. Но есть проблема. Вернее две. Первая — большинство из них выдерживают нагрузку только до ста килограммов. Мне надо больше. 120 — это минимум. Лучше больше. Потому что плюс одежда, обувь (одни ботинки килограмма полтора весят), гажеты, рюкзак с молоком, вискарём и кока-колой и т.п. То есть, в идеале бы — до 150. Но это ещё хуй с ним. Самокат с заявленной нагрузкой 120 ещё можно найти. Главная проблема — высота руля. На самых высоких моделях, что мне довелось пробовать (высота руля — 94-98 см от площадки), мне удаётся дотянуться до руля вытянутыми руками, если согнуть ноги в коленях. Так ездить на самокате, конечно, невозможно. Гугление показывает, что в природе существуют самокаты с высотой руля 104 см. Но и это очень мало. Тем более, что найденные модели с таким рулём не держат больше 100 кг. Где бы мне найти самокат с рулём ~120 (ну хотя бы 110!) см, выдерживающий полтора центнера? Ну хотя бы 130 кг, а?

Наверняка же среди вас есть знатоки. Подскажите, пожалуйста.

Может, мастерам каким можно заказать?

Лирическое

Последние пару лет я работал дома и почти ни с кем не общался живьём (впрочем, вся моя жизнь уже лет двадцать есть постепенное сокращение живых контактов). Вот. А недавно я заболел. Пока болел, несколько дней подряд почти круглые сутки спал. И вот почти выздоровел, проснулся, вынырнул — и ощущаю, что вокруг какой-то морок и сон. За окном ёбаная зима и метель, сугробы по собачий хуй, а я пару недель назад, как раз перед болезнью, выбросил в Копенгагене последнюю пару зимней обуви. Это добавляет ощущения кромешной нереальности, потому что, в общем, вот есть комната, квартира, монитор, а улица нереальна, картинка в окне — туда даже выйти проблематично. Может, прошло не две недели, а год? Два года? Сеть исправно жужжит вокруг новостных поводов, то есть, большей частью вокруг явлений и событий, меня (да и никого) не касающихся, жужжание густеет, течёт мимо вязкой, но не прилипающей хуетой. Я соскальзываю взглядом с одной новости, с другой, с одного мнения, десятого, сотого, ни за что не схватиться. Потом вдруг начинаю открывать ссылки, всё новые, новые и читать их сплошняком, идти по ссылкам из ссылок, дохожу до каких-то больших текстов, начинает казаться, что вот из них можно слепить какой-то островок чего-то сколько-нибудь плотного в этом мире текущей бессмыслицы, прочитываю до конца, но и в них ничего, они даже не текут — просто какие-то пузыри пустоты, вздувающиеся на поверхности болота: снег, кто-то умер, религиозные праздники, изменение формата и дизайна чего-то — и никакого лучшего определения всему, нежели слова Екклесиаста, которые и сами такая же хуета, потому что не нужно всему этому определения. Но социальный инстинкт ноет внутри головы, и глаза бешено мечутся туда-сюда в поисках чего-нибудь значимого помимо дома и семьи, чего-нибудь, что побудило бы говорить о политике, о медиа, собираться где-нибудь с кем-нибудь группой для совместного поглощения органики, но за тем, на что падает взгляд инстинкта, следит другой взгляд, откуда-то совсем из глубины и всё, что видит инстинкт, нечто иное комментирует, отвергая: «Нет. Нет. Нет. Хуета. Хуйня. Незачем. Зачем? Пусть их. Нет. Нет и нет. Бессмысленно. Бессмысленно. Бессмысленно. Пусто. На самом деле не существует. Да уймись же…» Не унимается, зараза, не унимается. Однако значение всего в мире преувеличено, а ничего подлинно значимого не происходит. Вот же чёрт, а!