Tagнаблюдатель

Хуёчи

Видел нынче опять какую-то хрень с символикой «олимпиады в Сочи-2014″ и вдруг подумал, что носиться с этой коммерческо-патриотической чепухой начали ещё когда я в «Реакции» работал, а это было довольно давно, году в 2007-м. «Сочи.ру» и всё такое — изо всех дыр. То есть, даже сейчас всё ещё 2012, до 2014, может, и не доживём, а если доживём, никакой олимпиады ещё не будет, а бизнес и пропаганда уже несколько лет жмут из этого фантома все жидкости вплоть до внутриклеточных. А околдованные рекламно-пропагандистской продукцией люди уже сейчас носят на себе символику фантомной олимпиады с гордостью. Не было олимпиады, не было никаких побед, будут ли ещё — никто не знает, однако гордятся. Ладно, пусть новогодние ёлки нетерпеливые торговцы ставят теперь в своих лавках чуть ли не с августа — наступление очередного года никого хотя бы не заставляет надуваться от гордости. Но эти, которые «Сочи.ру 2014″, вы посмотрите только на потребителей этого преждезрелого восхваления пенатов — это же чудовищно.

Флаги мерзости

Есть какое-то количество совинтеллигентских фетишей, от упоминания которых к месту и не к месту передёргивает. При этом я могу и не вспомнить, что такое вообще скрывается за тем или иным названием непосредственно. Для меня за ними — истеричные дамы и жидкобородые мужчины в вязаных варежках и с пластинкой «Битлз» и пустой бутылкой от настоящего виски по бокам от настоящей же старинной иконы в красном углу — сразу над полочкой с Хемингуэем. Большая часть этих фетишей как-то связаны с Идеалом Настоящего Человека, Поэта, Героя, Интеллектуала, Честного и Простого, Образованного и Бесхитростного, Понимающего в Любви и Жизни, а также с мозгоёбством, тягучей надуманной хуйнёй, скукой и всепронизывающей глупостью. Сами предметы, ставшие фетишами вот этого вот э-э… класса двуногих, могут быть вполне нормальными, даже охуительными. Могут быть никакими. Но 90% процентов их упоминаний в русском дискурсе — ёбаный пиздец квазибиблии квазииндусов, у которых три поколения назад отняли Тору и гуру, а потребность при каждом шаге ссылаться на строчку из Откровения, будто подтверждая им своё унылое существование, оставили.

Первый такой фетиш — Бродский/Ахматова. Уровень почитания сих А и Б таков, что рвёт любые трубы. Почитатели будут часами воздыхать о них перед аудиторией, которая знает, что Ахматова — это как Цветаева, но та хоть стихи писала почти как Маяковский, а эта так, жена Гумилёва и Мандельштама, кажется. Тёлка, в общем. Наверняка дура. Они будут рассказывать о своём восхищении Бродским, забыв рассказать о нём самом. Ну, типа, бога ведь нельзя не знать. «Ах, Бродский! Ох, Бродский!» Я, как слышу это слово, у меня перед глазами сразу встаёт армада воздыхающих убогих. Отвратительное зрелище. Читал я, кстати, этого вашего Бородского. Ну, в паре-тройке мест неплохо, но вообще уныло, скучно однообразно — скулы сводит. Рифмованное нытьё. Впрочем, даже если бы это было не так, если бы Бродский был крут, велик и мне самому нравился, — в качестве фетиша орды покачивающихся во вменённой претензией на положение полупрострации истеричных теней и бодрых, с остекленевшим взглядом интеллигентненьких мужичков a la «простой парень» он всё равно был бы омерзителен.

Ещё один такой фетиш — Бабель. Не знаю, что там в нём внутри, и узнавать не собираюсь. По пожирателям и восхвалителям плодов его познал его, мне достаточно.

Очень характерный такой фетиш — «Понедельник начинается в субботу». Вот прямо сейчас я даже вспомнить не могу, что это — то ли фильм про школу, где Штирлиц страдальчески знает стихи, которых не знает учительница литературы, то ли какая-то пропущенная мной книжка фантастов Стругацких. Зато знаю, что по количеству отсылок к нему в тех местах интеллигентской речи, где логика речевой ситуации не требует вовсе никаких отсылок, это нечто может соперничать с Библией, причём местами уверенно ведёт. Потому что Библии у советского ителлигента не было, а если и была, то настоящая — с вываливающимися почти круглыми от зачитанности страницами, красными строками, титлами, паероками и вообще, если разобраться, не библия, а псалтырь. Для духовности оно было в самый раз, можно было при гостях многозначительно держать в руках и покровительственно пялиться под торшером, а цитировать всё тот же «Понедельник», потому что телевизор и советское книгоиздание были у всех, а также знакомыми словесы.

«Триумфальная арка» и «Покровские ворота». Похожие названия, да. Если не знать, что это, а только послушать сов./постсов. интеллигентов, можно решить, что это одно и то же. Потому что вспомнинают они их одинаково не к месту и с одинаковой дополнительной ноткой, возникающей от обязательного колыхания не то груди, не то горячего сердца. На самом деле, «Триумфальная арка» — это, простите за рифму, книшко Ремарка, а «Покровские ворота» — омерзительный фильм про омерзительное говно. Книшко Ремарка довольно неплохая, но есть подозрение, что клональная колония сов. интеллигентов воспылала к этой книжке любовью вовсе не поэтому, а потому что там много сладких изысканных несоветских слов про бухло: «кальвадос», «хеннеси», «курвуазье», «перно» и прочее говно. Фантастически бесит, когда в ответ на предложение ёбнуть кальвадосу начинают припоминать Ремарка. Каким хуем тут Ремарк, блять?! Рельса, сука, в голове, без стрелок. А уж «Покровские ворота» — вовсе ад. Люди, которым нравится это, которые готовы это вспоминать, пересматривать и восхищаться, просто враги человечества как вида.

Кстати, Мандельштам. Тоже фетиш. Причём, они его не читали. Он для них фетиш как причастившийся быть пропечатанным во многих листах рядом с Ахматовой, а также умученный от Сталина, который тоже фетиш из фетишей. Плевать, что с другим знаком, но гулкое колебание грудины он вызывает ровно у того же штамма организмов. Потому, в общем, есть явление того же порядка.

Высоцкий, которого запрещали. А также Битлз, джаз и Окуджава. Нет, ну я тоже слушал Битлз, я знаю всего Окуджаву/Высоцкого наизусть, но бля — я в жизни не смогу произнести слова «Владимир Семёнович» с такой ебучей многозначительностью. А также потоки, реки, водопады благоглупостей про «Битлз», каких-то легенд, какой-то сраной хуйни, будто у этой поп-группы есть какая-то надмирная значимость, будто дырку от Бога пытаются залепить этими жёванными Битлз. Битлз и Высоцкий для них ценны не текстами, не «музыкой» (господи, какая там музыка, слёзы одни), а тоже вот какими-то легендами вокруг, житиями, квазирелигиозной канвой какой-то. Впрочем, квазирелигия эта включает в себя и ритуал слушания.

Джаз. У них неплохие коллекции этого самого джаза ещё на виниле фирмы «Мелодия», но они его не слушают, что вы. Хотя когда собираются вместе, могут, демонстрируя друг другу лояльность клану, поставить какого-нибудь Коулмена Хокинса и терпеливо делать вид, что тащатся, воспроизводя всё ту же эмоцию «Бродский/Ахматова/Сталин». Для удовольствия они слушают в крайнем случае — Глена Миллера. Да и то не потому, что в самом деле нравится, а потому что «джаз». Зато они умеют выколебать из себя слово «джаз» ровно тем же движением грудины, что и слово «Хемингуэй». И вот когда они это делают, джаз перестаёт быть просто музыкой и становится ёбаным пиздецом.

«Хемингуэй» — тоже яркая метка всей этой формы. Но он для них мимо смысла. Им всё его «Прощай, оружие» мимо. Они, как в том анекдоте, сами хотят быть Хемингуэем. Огромным таким гигантским русским Хемингуэем, с джазом в одной руке, Высоцким в другой и Ахматовой в третьей. С остекленелым взглядом. И воздыхать — с такой силой духовности, чтобы у всей Земли опускался хуй.

МИР СКАЗОК

Читаешь иных публицистов, блогеров и комментаторов и думаешь: вот люди, воспитанные в жесточайшей либерально-интеллигентской традиции. Полшага в сторону для них, пусть это даже полшага всего лишь в актуальном лексиконе или регистре используемых букв, означает предательство и влечёт за собой остракизм. При этом и к отступившим, и ко всему, что по той или иной причине не оговорено в интеллигентской догме и фетвах наиболее авторитетных интеллигентов современности, отношение может быть вольным, от сострадания до вполне кровожадного людоедства. Это глубоко религиозное поведение объясняется, среди прочего, тем, что русская цивилизация давно в изрядной степени строится на запретах и указаниях, на правилах, нормах и наказаниях. Царизм и православие сменились таким же жёстким в плане определения, что можно, а чего нельзя, советским строем, потом была краткая вспышка девяностых, когда номинально абсолютная свобода ограничивалась уздой повальной нищеты и корректировалась бандитизмом, и, наконец, наше время с его всем известными специфическими ограничителями.

Поколениям запрет и наказание преподносились как едва ли не единственно возможные методы достижения (и сохранения) вообще всего. Люди читают Вольтера, Боба Блэка, мнят себя свободными, но при этом запрет и руководство, следование правилу и традиции — всё, что им в самом деле известно. Свобода в книжках прекрасна, но когда они сталкиваются с ней живьём, они её не распознают. Она их пугает, её от них тошнит и воротит. Это не свобода для них, а форменное безобразие. И они немедленно тянутся к воображаемой кнопочке «Запретить». Если не другим, то, как минимум, себе. Или детям. И этому ещё, как его, народу, вот.

Они хотят отличаться от «гэбья» и «жлобья», но единственный способ делать это для них — принять в обращение некоторое количество дополнительных запретов. Пресловутая «нерукоподаваемость» — отличный пример. Особенно характерный потому, что здесь для актуализации дополнительного ограничения, дополнительного запрета эксплуатируется, пусть и символически, дикарская антисанитарная традиция подачи руки. Есть жёсткое правило подавать руку. Само по себе, по сути своей, запрет, указание, внешний жёсткий фрейм. И вот внутри этого указания, в рамках этого фрейма свободолюбивая интеллигенция формирует для себя дополнительный запрет.

И вот так можно копнуть мифику почти любого производителя либеральной риторики (не только либеральной, но в иной иные акценты), а там сплошь цепи да заборы, праведная сочетаемость цветов да приличия в одежде, допустимые слова да нерукоподаваемость. Но при этом ни с чем не сравнимое наслаждение собственным свободолюбием. Ну что делать-то? В МИРИ ЗКАЗОК ТОЖИ ЛЮБИ БУЛОЧКЫ.

Сила правды

Полагал, что упоминаемое время от времени в блогах сравнение прохоровской агитации с поэтикой фильма «Брат» — это чья-то хорошо пошедшая метафора. Что на самом деле там что-то другое. Но недавно вышел на улицу и сам увидел эти плакаты. Был сперва удивлён. Всё-таки для условно правой партии, пусть и марионеточной, даже чисто стилистически странно, казалось бы, обращаться к харизме незамысловатого лихого люмпена.

Но потом подумал… Вот, если верить книжкам и фильмам, в Англии было время, когда даже бомжи могли называть друг друга «мистер», а полисмен обращался к ним «сэр». Последний подонок норовил считать себя джентльменом. Такая была национальная поэтика.

А у нас всё насквозь общество, от Москвы до самых до окраин, лесов, полей и того человека, который дышит, где-то в глубине считает себя эдаким братаном, приблатнённой шпаной, пацанчиком со двора. И каковы бы ни были чьи интересы, клюют человеки не только на интересы, но и на риторику, на поэтику. А поэтика нашего человека — брат, братишка, братан, сила в правде, чисто по понятиям, у нас во дворе такие без подсрачника не уходили, дай велок покататься, заебало движения мутить, скажи, чтобы нахуй шёл, договор, закон — поебать, сила в правде, какая нах аттестация, когда я с ним десять лет работаю, ты мужик или нет. И это изредка прорывается даже в тех мужчинах и женщинах, которых в обычное время и в обычном состоянии от этого тошнит. То есть, тошнить-то тошнит, но стоит чему-то щёлкнуть — и они вдруг сами начинают так говорить и так думать, пока обратно не перещёлкнет. И делают это если не мастерски, то искренне. На одном навозе ж росли. Даже если одни бодяжили клеем в пакете, другие Джойсом.

В чём сила, брат? А вот в этом самом. Пойдём на улице поговорим, не при бабах. Интересы, экономика, законы, налоги — это хуйня. Ты скажи, что у тебя под сердцем лежит. Только мало пизди. В двух словах.

Правые, левые, евроориентированность, евразийство, православие, Россия, социал-демократия — не грузи. Так говори — ты с мужиками? Ну и чтобы бабы, глядя на тебя, чуяли печенью, что они и дети под присмотром.

И так далее. Громко не смеяться, не танцевать, бабу с собой не возить, не иметь выраженных пристрастий в музыке, можно только сказать, что любишь русскую песню и, скажем, гармонь, это всем похуй. Но сказать тихо — восхищаться и охуевать от этой гармони нельзя. Не дело мужику с хуйни несерьёзной вытарчивать. Да и не с хуйни не дело. Вытарчивать вообще не дело. Восхищается слабый. Сильный так берёт.

А в силе правда, брат. Что? В правде сила? Ну, это одна хуйня.

Ещё про «Адаптацию» и вообще литературу

Читая Былинского, вдруг вспомнил, что и успешные бизнесмены, менеджеры, политики, оседлавшие главное течение надсоциально одобряемого существования, пишут книги. В детстве, в ранней юности я даже читал что-то такое. Карнеги? Форда? Кажется, хотя это ещё не то, что сегодняшняя литература «успешных». В близящейся к осознанию важных вещей взрослой жизни я о таких книгах лишь слышал, да и то редко. Говорят, Чубайс, Немцов, Ельцин и всякий прочий Березовский писал какие-то книги. Даже представить не могу, что я эти книги зачем-то читаю или хотя бы держу в руках или открываю на мониторе. Разные (не знаю фамилий) успешные дельцы, основатели крупных компаний тоже писали и пишут. Не помню ни имён, ни названий. И не запомню. Что-то про то, как надо жить, чтобы успеть, наверное. Иногда в лентах встречал чьи-то признания, что, мол, кто-то прочёл такую книжку. Удивлялся и мысленно прощал виртуальным и тем более реальным друзьям и знакомым это странное преступление. Вот ещё слышал фамилию такую — Минаев. Вроде как тоже что-то писал, а сам при этом то ли бизнесмен успешный, то ли хорошо продаваемый чувак в чём-то вроде рекламы, то ли ещё что-то в этом роде. Финансист? Модный тусовщик? Или была ещё на слуху фамилия Робски. Это женщина. Откуда-то из того же мира, подробностей не знаю, тоже что-то писала. Некоторые из моих знакомых читали и признавались в этом в лентах. Я о чтении подобного не могу помыслить.

И дело тут не в имущественно обусловленной пропасти между типами понимания всего, не во взаимном неразумении «сытого» и «голодного». Сам успел побывать и вполне голодным, и вполне сытым, хорошо себе представляю как обе позиции, так и градиент между ними. Дело в отнесённости имени автора, названия книги, оформления обложки, шума вокруг текста, чего-то ещё к метанарративу «успеха», «эффективности» и полю сопутствующей мифоритуальной практики. Автор может быть голодранцем, но уверенным в возможности и необходимости «успеха», верить в силу методик, тренингов, правил, приводящих к свету денег. Всё — этот текст для меня выпадает из сонма читаемых, буквы его превращаются в бессмысленные последовательности чёрточек и кружочков. В то же время литература прежних эпох, сплошь созданная природно богатыми аристократами, но ещё не тронутая нехорошими пятнами вот этого… сложно определить… вот этого вот всего, меня более или менее устраивает. Ну, насколько вообще может устраивать литература, штуковина по сути своей насквозь лживая и пошлая.

Постараюсь объяснить. Мне кажется, что в нашей реальности целеустремлённое зарабатывание денег, завоевание места в квазисвете, упорное удерживание своего тела и имени на гребне желания обладателей кошельков требуют изрядного труда, времени, умственного и физического усилия, занимающего столько ресурсов, что единомоментное совмещение его с по-настоящему глубокой, качественной рефлексией попросту невозможно. Грубо говоря, если ты зарабатываешь, тебе в этот момент просто нечем писать. В тебе атрофируется или даже вовсе не развивается то самое, чем можно разъять ткань восприятия до внутренностей, достойных литературы. Ты можешь быть сметливым, но не глубоким, правдоподобным, но не настоящим. Для литературы важно уметь замереть в ужасе на долгие месяцы, наблюдать мир со стороны. Но какая к сатане йога, когда дела? И не чужие дела, от которых можно кафкиански остраняться, выполняя на автомате за еду и крышу над головой, а свои, требующие вовлечённости. На досуге вы можете поигрывать ровный джазок и сочинять смешные рассказы, можете даже состоять, цениться и получать, но это не вынет из меня кишки через мозг, а меньшего мне от литературы не надо.

Это если про собственно литературу. Если же речь не про худло, не про акынку и не про исповедалку, а о чём-то чисто инструктивном, то я прочту книжку про то, как ебошить джаваскрипт, как грамотнее пользоваться рубанком, фотошопом, пельменями, но я не стану читать книжку типа «как жить», «как достичь». Я слишком ценю каждую мелочь жизни, чтобы испортить её, натягивая нежную ткань моего живого, моего собственного бытия на чужие грубые каркасы. Наверное, следовать чьим-то инструкциям, преобразовываться после «тренингов», изменять жизнь по методикам могут только достаточно эмоционально прочные люди. Для меня это всё настолько враждебно, что по умолчанию отодвинуто в условно иной мир, за буквонепробиваемое стекло.

Конечно, в настоящей, в глубокой и злой литературе тоже возможны и узнавания, и примеры, которым хочется подражать, но там всё настолько кривее и извилистее, что если уж совпало, то с большой вероятностью почти твоё. Это совсем не то, что приладиться к грубому болвану инструкции или методики, случайное попадание, не претендующее на всеобщность. И я заметил, в мои извилины, как в извилины людей, мне симпатичных, чаще всего попадает что-то из серии «бросить всё», что-то эскапистское, что-то из разряда мужчина нечаянно ранит зайца, сбив на дороге, берёт этого зайца на руки и уходит куда-то в лес, в деревню, забыв про дела, про офис и т.п., впервые в жизни улетает в Египет и закапывает там на пляже мобильный телефон. И если даже как-то минимально регламентирующий нас мир так нам неприятен, то и литература тех, кто стремится регламентировать его ещё больше, просто тех, кто чувствует себя в этом регламенте уютно, нам чужда. Мне чужда. И, кстати, я подозреваю, что многие из представителей главенствующих мифов этого мира всё время лгут. А если не лгут — тем хуже: плоть от плоти ада суть ад. И буквы их ад же.

О собратьях по полу и нации

Большинство российских мужчин носят чёрную обувь, потому что коричневая — лоховство, а белая — пижонство. О том, что мужская обувь может быть, например, красной, оранжевой, зелёной или какой-нибудь полосатой, они не то что не знают — никогда не задумывались. Они не считают, что красные мужские ботинки — это плохо. Просто, никогда не замечали таких ботинок. Даже когда видели. В их головах этот предмет просто не отмечался как мужская обувь.

Большинство российских мужчин считают, что готовить — бабское занятие, однако к приготовлению шашлыка на мангале или печеной картошки в золе женщину скорее всего не допустят.

Большинство российских мужчин бреются. Они это делают не потому, что не хотят носить бороду, не потому, что их женщинам это нравится, и не потому, что считают, что выбритым быть прилично или красиво. Просто бреются и всё. Одни начали ещё в школе, чтобы казаться самим себе взрослее, другие в армии, потому что положено, да так и привыкли. Многие, впрочем, позволяют себе усы.

Музыку большинство российских мужчин в обычном состоянии не слушают вообще, за рулём и на природе предпочитают «шансон»/блатняк, а в подпитии готовы веселиться под то же, что нравится их женщинам.

Получали аттестат о среднем образовании и женились большинство российских мужчин в классической брючной паре. Многие в одной и той же.

Носки большинство российских мужчин носят исключительно чёрные, потому что большинство российских мужчин носят исключительно чёрные носки. Ну, с кроссовками иногда белые.

До семнадцати лет большинству российских мужчин очень нравилось играть в футбол. После этой возрастной отметки большинство из этого большинства видят мяч только по телевизору, реже с трибуны.

Большинство российских мужчин осенью, зимой и весной носят очень короткие куртки, которые толком не прикрывают жопу. Чёрт знает, почему они это делают, но торговля под них подстраивается.

Большинство российских мужчин (пока ещё большинство) худо-бедно умеют обращаться с автоматом Калашникова, а также с ломом и большой совковой лопатой.

Большинство российских мужчин не пьют коньяк, потому что он дороже водки, а эффект тот же. Те же, что коньяк пьют и даже любят, пьют его из стопок и рюмок, при этом закусывают, перед употреблением же держат коньяк в холодильнике, а то и в морозилке — как водку. Виски большинство российских мужчин не пьют тем более. В их понимании это просто плохая самогонка.

Большинство российских мужчин, независимо от возраста и социальной среды, имеют хотя бы смутное представление об уголовных традициях, терминологии и табу. Даже если специально никогда ими не интересовались и сами не сидели.

К «мату» у большинства российских мужчин отношение странное: они уверены, что при женщинах его употреблять неприлично. В своей среде при этом употребляют легко.

Да, своя среда для большинства российских мужчин никаких женщин не предполагает. Посидеть с друзьями в баре или на корточках у подъезда, сходить на рыбалку, забухать в гараже, забить козла — времяпровождения в мужской компании, избавляющие российских мужчин от тягостного бабьего общества.

А ещё большинство российских мужчин жмут друг другу руки. Кто-то крепко, до треска костей и скрипа мышечных волокон, кто-то подобострастно, кто-то вяло и манерно, кто-то шустро и формально тычет ладонь в ладонь собеседника, но, так или иначе, делают это непременно. Им просто в голову не приходит этого не делать, хотя спроси их, в чём необходимость данного ритуала, едва ли ответят. Есть только одно место, в области которого почти ни один российский мужчина не подаст вам руку и ни один не обидится, если не подадите ему вы. Это место — туалет и его окрестности. Выходя из туалета, российский мужчина кивнёт, махнёт кистью, скажет что-то, но руки скорее всего не подаст. Где-нибудь в гараже, в огороде, вымазанную в мазуте и навозе, подаст (правда, постарается подать так, чтобы вы поняли — пожимать надо выше запястья), а возле туалета, даже если только что вымыл её ароматным мылом и вытер одноразовым полотенцем, — нет.

А вот если правда ударит?

Одно движение, секунда, мизерный порыв (вернее, его отсутствие) часто отделяют нормальность от безумия, мяса и трэша. Большинству из нас достаточно сделать шаг, двинуть рукой, чтобы превратить жизнь, свою, ближних, просто случайных людей, в романтический кошмар, грязный ад и череду пугающих снов наяву. К счастью, если не большинство, то очень многие из нас хорошо чувствуют границу между «здесь» и «пиздец» и шага этого не делают. Романтические безумцы могут забавлять в кино, в книгах, но живые люди в большинстве — осторожные обыватели. И это не может не радовать.

Девушки развлекаются