Tagистория

Товарищ Хаммер

Замечательная байка про главного капиталистического друга СССР Арманда Хаммера.

Однажды в конце 1970-х он прилетел в Москву (как всегда, на своем самолёте) около двух часов ночи. Ему подали к трапу машину и собирались везти в гостиницу, но он неожиданно потребовал отвезти его на Красную площадь, где захотел посетить Мавзолей Ленина. Ему стали объяснять, что уже третий час ночи, Мавзолей закрыт, может быть завтра утром? На что Хаммер достал из кармана пожелтевшую бумажку, на которой ленинским почерком было написано: «Товарища Хаммера пропускать ко мне в любое время дня и ночи. В. И. Ульянов (Ленин)».

История и история

Очень странно бывает, когда ты, скажем, участвовал в неких событиях или даже эти события инициировал, режиссировал, именовал, привлекал людей, а потом проходят годы — и тебе говорят, что твоя история, то есть реальная история, то, как на самом деле всё было, — это «лишь одна из версий, вероятная, но малопопулярная, а скорее всё было так…» И даже если о том, что было, грубо говоря, у истоков, то же самое, что и ты, слово в слово, говорят ещё двое или трое, оппоненты пожимают плечами: «Ну да, мы же говорим — малопопулярная версия. Всего людей-то её придерживаются два-три…» А ты при этом знаешь, что не только именно так всё и было, но и что, собственно, кроме этих двоих-троих там и не было-то в начале никого. Да, потом вы привели людей, те привели ещё, у людей появились какие-то лидеры, любимцы, кумиры, а ты к тому времени был уже совсем в другом месте. Ха, сколько народу участвовало, знают друг друга и все подробности, даже больше, а тебя ведь никто из них и не видел. И версию твою, верную то есть, не то чтобы отрицают — не знают просто.

Ещё страннее бывает, когда сразу после размышлений об этом берёшь в руки какую-нибудь историческую книжку.

Или Евангелие.

Побег

(ц) dran
В наше время каждый приличный подросток подумывал время от времени о том, чтобы сбежать из дома. Некоторые даже сбегали. Например, одноклассник мой Женя (хорошист, между прочим, и в музыкальной школе на балалайке играл) однажды сбежал почти на два месяца. Считалось, что школа, родители и милиция его ищут. Но только считалось. На самом деле, никто его не искал. Мы, его одноклассники, прекрасно знали, где он живёт, но ни школьный инспектор, ни милиция ни разу не то что не проследили за нами — даже не поговорили. Очередной классный руководитель только (кто тогда был, даже и не упомню: слишком часто они менялись) спросил (или спросила?) о нём коротко, мы коротко ответили, что, мол, не знаем ничего. И всё.

Сначала Женя жил в подвале одного выселенного старого дома в самом центре города. Ворота в подворотне были наглухо закрыты, перелезть через них было невозможно, потому как возвышались под потолок, подлезть под ними тоже. Зато можно было попасть в нужный двор через кухню одного кафе, выходившего парадным входом на проспект Карла Маркса. Мы были наглые тринадцатилетки — влетали на эту кухню, как стихийное бедствие, по дороге через неё прихватывали что попадалось под руку съедобное (пару-тройку пирожков, котлет, булочек, какую-нибудь бутылку), зло, весело и дерзко смотрели на суетящихся поваров и из чёрного хода выходили в искомый двор. Там спускались в подвал. В подвале стояла койка, застеленная каким-то романтическим тряпьём. На койке сидел и ухмылялся Женя — с ополовиненной бутылкой пива в руке и с сигаретой в зубах. Он приветствовал нас, мы рассаживались на деревянные ящики, важно курили и беседовали о свободе, зависимости и возможностях. Потом уходили. Опять через кухню. Ума не приложу, почему кулинарным работникам ни разу не пришло в голову вызвать милицию или хотя бы просто рявкнуть на нас.

Однажды мы с двумя чуваками вновь пришли после уроков к тому кафе и увидели, что ворот в подворотне нет. Мы вошли во двор и увидели, что спуска в подвал тоже нет — он завален строительным мусором, а вокруг разбросаны следы пребывания строительных рабочих: вёдра, рукавицы, лом, изгвазданные цементом носилки… До следующего дня мы считали Женю погибшим.

Но всё обошлось. Он подкараулил нас с Игорем идущими домой после уроков и позвал в какой-то одноэтажный угловой домик в паре кварталов от школы. В домике жил истатуированный боец скота Толик, лёгкий пьяница лет двадцати. Где Женя с ним познакомился, тайна велика, но, так или иначе, Толик его приютил, кинув ему в углу на пол что-то вроде караульного тулупа.

Нас зазвали в гости, усадили за круглый деревянный стол, накрытый потёртой скатертью с бахромой, Толик выдал всем по две бутылки пива. Бесплатно. Это было круто. Мы важно пили пиво и важно курили, ощущая причастность к запретному, Женя чувствовал себя круче варёных яиц, а Толик наслаждался тем, что он старше и умнее нас, шкетов, что наглядно демонстрировал, показывая и даже объясняя карточные фокусы, которые мы не могли повторить.

В гости к Толику мы ходили несколько дней, после чего Женя сказал что-то такое, не помню точно, но очень трогательное, вроде того, что он по балалайке соскучился или по маминым котлетам, и вернулся домой. Внезапно.

Не знаю, было ли ему что-нибудь дома, но в школе не было ничего.

Сам я сбегал из дома не так романтично. Уж не помню, чем меня достали в тот раз родители, но это, конечно, значения не имеет: всех подростков родители время от времени чем-нибудь достают. Чаще всего не разрешают чего-нибудь. Наверное, что-то и мне не разрешили. Я и ушёл. Взял какие-то вещи, чтобы переодеваться (не ходить же всё время в одном и том же, ей богу), положил сумку с ними в автоматическую камеру хранения на автовокзале, днём где-то шарахался в одиночестве, о чём-то размышлял, а ночью перелезал через забор бабушкиного дома (бабушка и дедушка были тогда в Заполярье, за домом присматривала старенькая прабабушка), забирался на чердак и там спал. Недолго. Ночи две всего, кажется. Потом вернулся. Кажется, родители со мной о чём-то беседовали после этого, не помню. Вернее, не не помню даже, а не обратил внимания: слишком был погружён в себя, чтобы всерьёз воспринимать слова взрослых.

Были и ещё какие-то побеги среди сверстников. Но ни один из них, из нас не собирался, как книжные и киношные мальчишки, бежать в Крым или на Северный полюс, прибиваться к геологической партии или уходить жить в лес, никто из нас не готовил для побега верёвки, крюки, рюкзаки и удочки. Вот пива пару бутылок в укромном месте за гаражами припрятать — это могли. И, кстати, никто, насколько я понимаю, не собирался убегать навсегда. Никто вообще ничего не собирался. Просто вдруг импульсивно как-то уходили и так же внезапно возвращались, когда начинало сильно хотеться котлет.

Историческое достижение человечества

Только что неожиданно сформулировал краткое выражение квинтэссенции исторических процессов первой половины XX века:

Адские тупые бараны тысячами и миллионами ходят туда-сюда с винтовками по миру и стреляют друг в друга.

Всё-таки величайшее достижение второй половины/конца того же века и начала этого — повсеместное распространение индивидуализма с одновременным разрушением концепций абсолютного авторитета вождей и сверхценности государства, религии и подобных им институтов. Коротко говоря, это прекрасно, что современные люди умеют посылать нахуй.

- Вождь призывает тебя…
— Какой в пизду вождь, кто он такой? Пошёл нахуй.

— Умри за Родину!
— С какой стати? Пшли нахуй.

— Государство Икс оскорбило государство Игрек! Накажем их!
— Это ваши дела, чуваки. Наказывайте, если мне это не будет ничего заметного стоить. Если будет — идите нахуй.

— Соотечественники!!!
— Нахуй.

— За веру, царя…
— И моржовый хуй. Сосите и ебитесь друг с другом.

— Воспрянем и единым фронтом…
— Пойдёте нахуй: когда обращаются к такому штилю, точно хотят наебать.

— Государство и общественная мораль требуют…
— Государство и общественная мораль отдыхают, я им ничего не должен, а об их долгах мне поговорим, когда у меня будет настроение.

— Святейший владыка советует…
— Какой кто что делает? Этот чувак ваще охуел, что ли?

— Грязные выродки своей гнусной мазнёй оскорбляют чувства…
— Да и поебать.

— Партия…
— Немедленно нахуй!

— Кровь и пот пращуров взывают…
— Кровь и пот пращуров давно высохли и улетучились. И даже пока они были мокрыми и тёплыми, у этих жидкостей не было ртов и взывать они не могли. Дорогу знаете.

— Готов ли ты терпеть лишения ради…
— Конечно же нет.

— А как ты поведёшь себя в окопе?
— Пошёл нахуй, мудак.

— Всё прогрессивное человечество…
— Нахуй шло.

— Граждане, парламент и правительство призывают вас…
— О как. Парламент и правительство опять не справились и опять хотят отмазаться. Идут нахуй.

— Братья и сёстры!
— Это он кому? Что, не мог родственникам лично позвонить? Что? Нам всем? Мне тоже? Да иди ты нахуй, родственник, бля…

— Ляжем костьми!
— Ложитесь. А я пойду погуляю.

— Пострадай за величие твоей страны!
— Само пострадай, животное. Съебало враз.

Любой чиновник, любой управитель, а тем более любой претендующий на то, чтобы быть вождём, должен знать, что первые слова, которые приходят на ум всем, кто его слышит, когда он начинает к чему-то призывать и обращаться к высокому штилю и собирательным обращениям, это «Пиздит», «А ты кто такой ваще?» и «Пшёл нахуй».

В этом один из главнейших корней гуманизма и мира во всём мире.

Чудовищное извращение филателии

Наткнулся недавно (не важно, где) в очередной раз на жалобы на «чудовищное извращение истории» и подумал: а что, собственно, чудовищного в извращении истории? История — всего лишь набор историй, извините за тавтологию, набор рассказов. Если брать шире, история — идеологический конструкт, служащий целям тех или иных групп в настоящем и для будущего. Почему из истории нужно делать какую-то священную корову? И почему в разных странах и для разных социальных групп должна быть одна история? Нужно эстонцам, чтобы их предки были родственниками Нибелунгов и изобрели колесо, чтобы бить им врагов? Пожалуйста. Необходимо украинцам, чтобы в рамках их локальной истории их предки пришли со звёзд верхом на старшем брате русского слона? Почему нет? В конце концов, есть же в нашей истории Ледовое побоище, например. И княгиня Ольга, жёгшая древлян голубями. А в истории христианства было воскресение Христа, например.

В общем, кто может нам помешать?

А «Не сметь искажать историю!» звучит так же смешно, как, например, «Не сметь искажать романтическую поэзию!» или «Не сметь искажать социалистический реализм!»

Историки — это просто такие писатели. А история — просто такая литература. Запомните это. А лучше запишите.