Tagдети

Мелори Ортберг. Как говорить с младенцем о марксистской теории

МЛАДЕНЕЦ. Дай книгу.
Я. Возмутительное потребительство!
МЛАДЕНЕЦ. Книгу!
Я. Эй, ты хочешь быть субъектом?
Или ты хочешь быть субъектом слепого потребления?
МЛАДЕНЕЦ. Книгу.
Я. Уверен?
Прекрасно.
Ты понимаешь, что сопротивление сегодня — это, буквально, ничто.
МЛАДЕНЕЦ. Хочу зелёную книгу.

МЛАДЕНЕЦ. [спит]
Я. У ТЕБЯ ЕСТЬ КАКИЕ-ТО СОМНЕНИЯ В ТОМ, ЧТО И СЕГОДНЯ СУЩЕСТВУЮТ ПРЕДПОСЫЛКИ К АККУМУЛИРОВАНИЮ КАПИТАЛА?
МЛАДЕНЕЦ. [спит]
Я. Нет, конечно нет.
Ты просто напотреблялся и отрубился.
Как плутократ.
МЛАДЕНЕЦ. [спит]

МЛАДЕНЕЦ. Бебебебе.
Я. Мне хотелось бы, чтобы ты самостоятельно выявил свои конгитивные предубеждения. Прямо сейчас.
МЛАДЕНЕЦ. Бебебебе.
Я. Окей, но ты здесь даже не переоцениваешь собственные ранние положения.
МЛАДЕНЕЦ. Бебебебе.
Я. Это самоплагиат.

Я. Ну и что мы думаем о немецком идеализме?
МЛАДЕНЕЦ. [хватает руками собственную ступню]
Я. Ну давай же,
ты же это уже знаешь.
Что мы думаем о младогегельянстве?
МЛАДЕНЕЦ. [сосёт свою ногу]
Я. Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ!
МЛАДЕНЕЦ. [срыгивает]
Я. Вот так.
Молодец.

МЛАДЕНЕЦ. [строит башню из кубиков]
Я. Хорошо. Это очень хорошо.
При капитализме грандиозные строительные проекты реализуются при помощи наёмного рабства,
а их гигантские размеры и масштабы должны пугать и усмирять массы.
Так что это отличный комментарий.
МЛАДЕНЕЦ. [рушит башню]
Я. Вот это правильно.

[МЛАДЕНЕЦ принимает ванну]
Я. Окей,
какая из этих плавающих игрушек лучше других символизирует отчуждение?
МЛАДЕНЕЦ. [брызгается]
Я. Малыш,
какая из этих плавающих игрушек лучше других символизирует отчуждение?
МЛАДЕНЕЦ. [хвастливо показывает уточку]
Я. Ну нет.
Это просто какой-то товарный фетишизм.
Я забираю эту утку.
Ты явно не готов.
МЛАДЕНЕЦ. [плачет]
Я. Ты готов сообщить мне, какая плавающая игрушка представляет собой отчуждение работника?
Потому что если ты не готов сделать это,
ты не готов и для утки.
МЛАДЕНЕЦ. [плачет]
Я. О, ну в самом деле,
сейчас, просто возьми её.
МЛАДЕНЕЦ. [хихикает]
Я. Теперь я представляю отчуждение эксплуатируемого работника.
Хорошо сыграно, малыш.

МЛАДЕНЕЦ. [сосёт сиську]
Я. Отлично, прекраснейшая иллюстрация
эксплуатации ради прибыли.
МЛАДЕНЕЦ. [гулит]
Я. Ты совершенно не принимаешь во внимание трудовую теорию стоимости.
ТЫ — ГУСЬ!
МЛАДЕНЕЦ. [сосёт сиську]

МЛАДЕНЕЦ. [рвёт газету]
Я. Аппарат, который подпирает капитализм, однажды уничтожит себя сам.


Перевёл Д. Яцутко

Смотрите также — Мелори Ортберг. Как говорить с младенцем о семиотике.

Мелори Ортберг. Как говорить с младенцем о семиотике

МЛАДЕНЕЦ. Книжка собачки читать.
Я. Ты готов найти антецедент?
МЛАДЕНЕЦ. [тянется к книге] Собачки книжка!
Я. Окей, ты готов дешифровать или кодировать немедленно?
Но утвердись в контексте, прежде чем искать смысл.
МЛАДЕНЕЦ. [упирается в книгу, сдвигает её]
Я. Правильно.
Ищи свои координаты в пространстве-времени.

Я. [позвякиваю связкой ключей]
МЛАДЕНЕЦ. [счастливо булькает]
Я. Ладно, малыш,
что ты так смеёшься?
[позвякиваю связкой ключей]
Ты смеёшься над означаемым или над означающим?
МЛАДЕНЕЦ. [счастливо булькает]
Я. ХВАТИТ ДЁРГАТЬСЯ!
ОПРЕДЕЛИСЬ УЖЕ В ПРОСТРАНСТВЕ ПИРСОВОЙ СЕМИОТИКИ!
МЛАДЕНЕЦ. [счастливо булькает]
Я. НЕТ!
НЕ В СОССЮРИАНСКОЙ! ЭТО ЖЕ ТРИАДЫ, ТЫ, ИДИОТ!
МЛАДЕНЕЦ. [счастливо булькает]
Я. Ох, ладно, просто возьми эти ключи, на.

МЛАДЕНЕЦ. [пытается взобраться на скамеечку]
Я. Хорошо, малыш…
Малыш, посмотри на меня…
Это отличный материал:
ты взаимодействуешь со своим умвельтом.
МЛАДЕНЕЦ. [заползает на одеяло]
Я. Можешь ли ты определить свой умвельт?
МЛАДЕНЕЦ. Ма!
Я. Разве «ма» — это твой умвельт?
Попробуй ещё разок.
МЛАДЕНЕЦ. Мама!
Я. Нет. Твоя мама сейчас отсутствует как референт.
Покажи мне твой умвельт.
МЛАДЕНЕЦ. Ма-а! Га-а!
Я. ТЫ СОЗДАЁШЬ СВОЙ УМВЕЛЬТ ПРЯМО СЕЙЧАС, ТО, КАК ТЫ ОРИЕНТИРУЕШЬСЯ СРЕДИ ПОВСЕДНЕВНЫХ ОБЪЕКТОВ ОКРУЖАЮЩЕГО ТЕБЯ МИРА, — ЭТО И ЕСТЬ ТВОЙ УМВЕЛЬТ!
МЛАДЕНЕЦ. Ма-а-а-а-а-а-а-а!
Я. Ладно, хорошо, просто покажи мне красный кубик.
МЛАДЕНЕЦ. [показывает на красный кубик]
Я. Фигассе! Ты в самом деле хочешь вот так просто позволить мне СКАЗАТЬ, что «красный» в самом деле есть?!
Лол ок.

Я. Вытащи руки изо рта и покажи мне реалистичность.
МЛАДЕНЕЦ. [булькает полусъеденной малиной, выплёвывая её на кулачки]
Я. Убери руки изо рта и отзови обвинения Лакана в «зависти к физике».
МЛАДЕНЕЦ. [грызёт кулачки]
Я. Да просто вынь руки изо рта, противно же!

Я. Покажи мне структурализм своими кубиками.
МЛАДЕНЕЦ. Кубик.
Я. Я сказала: «покажи мне структурализм»,
а не «определи означающее».
МЛАДЕНЕЦ. [ставит красный кубик на коричневый кубик]
Я. Молодец.
Покажи теперь ограничения структурализма.
МЛАДЕНЕЦ. [швыряет синий кубик вглубь комнаты]
Я. Хорошо.
А покажи мне постструктурализм.
МЛАДЕНЕЦ. [колотит по кубикам кулачками]
Я. Просто отлично!..
А теперь используй свои кубики, чтобы продемонстрировать мне проблемы поэтики Достоевского.

МЛАДЕНЕЦ. Читать книжку собачек опять.
Я. Да-да, хорошо, сейчас.
Покажи мне, где жёлтый пёсик на этой странице.
МЛАДЕНЕЦ. [показывает]
Я. Умница.
Теперь покажи, где коричневая собачка.
МЛАДЕНЕЦ. [показывает]
Я. А теперь покажи мне, где автор.
МЛАДЕНЕЦ. [беспомощно моргает]
Я. Правильно.
Автор мёртв.


Перевёл Д. Яцутко

Воннегутовщина и без пяти минут бредбериевщина

Организация под названием «Уральский родительский комитет» потребовала запретить продажу кукол из серии «Школа монстров», так как они пропагандируют самоубийство и мешают детям научиться отличать добро от зла. «Родительский комитет» уже давно борется за неокрепшую психику детей…
[…]
Самый громкий эпизод из истории борьбы «Уральского родительского комитета» — это поход против манги «Тетрадь смерти».
[…]
В феврале 2013 года 15-летняя жительница Екатеринбурга покончила с собой. В ее вещах нашли «Тетрадь смерти», и отец девушки связал самоубийство именно с японским комиксом. Он, а вместе с ним и «Уральский родительский комитет», потребовали запретить мангу. Фонд даже провел рейд по городским книжным магазинам в поисках издания… http://lenta.ru/articles/2014/01/31/dollhouse/

То есть, я так понимаю, библиотеки в доме семьи погибшей не было? Кроме как с мангой смерть связать было не с чем? Не было там ни «Анны Карениной», ни «Гамлета», ни «Ромео и Джульеты», ни, тем более, Юкио Мисимы. И «Грозу» девочка в школе не проходила. И это только первое, что приходит на ум по тегу «самоубийство». Если же вообще о смерти… В школе сейчас читают Шиллера? Жуковского? Что-нибудь вообще читают?

Но кино-то девочка наверняка смотрела. Кино заполнено смертью. Как и вся человеческая культура.

Компьютера, кстати, с доступом к интернету, т.е. бездне самого разнообразного контента тоже, видимо, не было? Игрушек с зомби и вампирами на смартфоне?

Я просто пытаюсь понять, почему крайней оказалась несчастная манга.

Вы можете вообще представить, чтобы причиной самоубийства пятнадцатилетнего подростка стала сраная манга? Я — нет. Причина самоубийства подростков в том, что они несчастны. А несчастны они, потому что это физиологически взрослые самцы и самки практически без каких-либо прав (прежде всего без права на сексуальное поведение, свободное хотя бы в той степени, в какой в нём свободны взрослые), а также без жизненного опыта и финансовой самостоятельности. Вот — корень. Подтолкнуть могут репрессии в семье, третирование в школе, неудачная любовь. Манга? Я вас умоляю. Ну, перещёлкнуть на мысли, которые и без того есть, может, конечно. Но не будет манги — их, при наличии того же комплекса настоящих причин, перещёлкнет что-то иное.

Куклы, блин, по мнению «родительского комитета», мешают детям учиться отличать добро от зла. Так не покупайте своим — своим — детям такие куклы. А если дети уже в таком возрасте, что сами покупают, значит, у них, наверное, уже есть собственное мнение, собственный вкус и собственные возможности. И вы просто физически не сможете оградить их от всего, что вам не нравится. Запретите одни куклы — появятся другие, запретите другие — кино снимут, запретите кино — в новостях что-нибудь расскажут, на заборе кто-нибудь что-нибудь нарисует. Хотите, чтобы ваши дети понимали добро и зло так же, как вы, ну расскажите им о своём понимании. А кому-то такие куклы нравятся — и родителям, и детям. Не пытайтесь решать за них. Пожалуйста.

Кстати, понял вдруг, что мне это всё напоминает. У Курта Воннегута в одной из его гениальных книг (или даже не в одной) упоминается такой родительский комитет, фильтрующий контент лавочки с бульварным чтивом. Правда, полномочий что-то там запрещать по указке этого комитета там всё равно ни у кого не было, и они довольствовались тем, что вешали на витрину лавочки бирку: «Проверено родительской организацией, признано годным». Или «негодным».

С запретами — это уже ближе к «451 градусу по Фаренгейту».

Ну а куклы-трупики (см., например, http://hrenovina.net/1511) и злые куклы (http://hrenovina.net/6088) — штуковина, конечно, неоднозначная в плане эмоционального воздействия. Но, блин, не запрещать же. В конце концов, традиционных солдатиков с оружием тоже не обязательно трактовать как что-то доброе: солдаты ведь убивают. У меня, помню, кстати, была в детстве большая пластиковая фигурка только что убитого индейцами американского первопроходца. Стрела входила ему в плечо и выходила где-то под лопаткой. Он падал, роняя ружьё. Тоже, в общем, кукла-трупик. Ну и чо? Я в итоге жив и, как мне кажется, в добре и зле разбираюсь получше многих — могу деконструировать и то, и другое до атомов. А похоронить, если что, можно и обычную куклу, вовсе не изображающую трупик, по мнению создателей. А можно и живого кузнечика, например. Или мёртвого. Да мало ли. Своё детство вспомните.

В адский ад же жизнь детей превращают не адские куклы, а обычные взрослые, а также другие дети (особенно если за ними толком не следят те же или другие взрослые). А в аду и кукла ангела может показаться монстром. А может и нет.

Нарочно не придумаешь

Несколько минут назад в мою больную ногу врезалось дитя на трёхколёсном велосипеде, а его, вероятно, отец, пытаясь, то ли поймать его, чтобы не упало, то ли оттащить от меня поскорей, то ли вообще запоздало предотвратить столкновение, споткнулся, упал, опрокинул ребёнка с велосипедом и врезался мне в ногу головой! И это было так больно и неожиданно, что мой организм среагировал быстрее, чем я успел что-то сообразить, и с резкого замаха перепоясал несчастного родителя по голове завёрнутой в полиэтиленовый пакет ветчинной колбасой, которую держал в правой руке. И, наконец, финал: ревущий ребёнок подскочил к ошалевшему и пытающемуся встать чуваку и с криком «Я маме расскажу» пнул его ногой. Пиздец. Потом минуты две друг перед другом извинялись. Кроме ребёнка. Когда чувак сказал ему, чтобы он извинился перед дядей, ребёнок мне тоже обиженно сообщил, что он маме расскажет. Ёбаный пиздец. Не ходите по улицам. Там опасно.

Христос-дитя и бездумные взрослые

Работая над постом о непривычных изображениях Мадонны, я вспомнил об одной гравюре, репродукцию которой видел довольно много лет назад в книге Ллойда Демоза «Психоистория». Книга хоть и небесспорная, но интересная. Демоз в ней доказывает, что не только личные характеры и привычки, но и то, что называют национальным характером, и вся политика, все войны и т.п. коренятся в драме рождения, пре/перинатальных переживаниях, а также во всякой фигне, которой люди подвергаются в раннем детстве. В качестве иллюстрации подобного рода фигни Демоз приводит гравюру Ганса Бальдунга Грина 1511 года. Вот эту:

Ханс Бальдунг Грин. Святое семейство

Ханс Бальдунг Грин. Святое семейство

Здесь изображены Дева Мария, младенец Иисус, за стенкой, вероятно, Иосиф, а также святая Анна, мать Марии, т.е. бабушка Иисуса. Последняя, как видим, играет с гениталиями младенца. В христианской иконографии, в общем, случается изображение Обрезания Господня, где над гениталиями Христа тоже производят кое-какие манипуляции, но то обрезание, религиозный обряд. Да и то его изображают, скажем так, не слишком часто. Здесь же в теребленьи божьей пиписьки нет никакого видимого смысла, чистое баловство, эдакое тетешканье над несколько выступающей частью. В общем, подумаем, насколько трепетно христиане относятся ко всему, что связано с Христом (вплоть до утверждений a la «принцессы не какают»: «Вы говорите, что пьёте ту же воду, что пил Христос, а следовательно утверждаете, что Он — мочился! Вы богохульствуете!» — Это сцена из романа К. Комбаза, но она вполне могла бы случиться и в реальности). И вот, несмотря на это трепетное отношение, игра с младенческими гениталиями Богочеловека попала на гравюру (аж в 1511 году), и гравюра эта дошла до наших дней. Какой из этого можно сделать вывод? Подобного рода игры были настолько в порядке вещей (своего рода каталогизация частей: «где тут наши ножки, где тут наши ушки» и так далее), что ни страх Божий, ни что-либо ещё не заставили гравера подумать, что тут что-то не так, равно как не заставили никого на протяжении пяти веков как-то оттиски и репродукции этой гравюры изничтожить. То есть, с гениталиями младенцев всё это время, видимо, забавлялись если не чуть менее, чем все, то во всяком случае много кто.

Согласно Демозу, ребёнок в нежнейшем возрасте подвергается разнообразнейшим манипуляциям со стороны взрослых. При этом только малая их часть продиктована заботами о ребёнке, а большая является проекцией каких-то желаний и побуждений самих взрослых. Часто эти манипуляции весьма жестоки, но даже самые на вид безобидные, но при этом, скажем так, не соответствующие потребностям ребёнка в его возрасте, могут потом всерьёз аукнуться на мозгах. Говоря грубо: сначала всякие святые бабушки ради забавы теребят младенцев за выступающие части, а потом эти младенцы вырастают, основывают мировые религии и устраивают мировые войны.

Если подумать, сколько раз за то время, пока ребёнок совсем ещё не знает мира и совершенно зависим от взрослых, последние различными способами безжалостно поворачивают ему башню, становится понятно, почему столь многие в итоге вырастают с напрочь сорванной резьбой.

Вот ещё замечательный пример из Демоза:

[…] шутка, разыгранная над шестилетней девочкой кардиналом Мазарини и другими взрослыми в 1656 году:

«Однажды он посмеялся над ней за то, что она сказала, что у нее кавалер, и в конце концов упрекнул, что ома беременна… Время от времени они расширяли ей платье и убеждали, что она действительно затяжелела, и живот растет с каждым днем… Когда подошло время рожать, она утром обнаружила у себя в постели новорожденного ребенка. Вы представить себе не можете ее удивление и горе при виде ребенка. «Такое, — сказала она, — пока не случалось ни с кем, только с Девой Марией и со мной, ведь я не почувствовала никакой боли». Ее приходила утешать королева и предлагала быть крестной, многие приходили поболтать с ней как с роженицей, только что разрешившейся от бремени».

Я однажды десятку почти взрослых молодых парней в постели по живому ёжику ночью подложил — и то они в результате чуть не свихнулись все вдесятером. А тут шестилетняя девочка. И такой клин в мозг. Всё-таки люди — ужасно злобные пидарасы.

А «Психоисторию» — почитайте.

Детка, не смотри!

Летит беременная баба,
Прижавшись к небу животом.
За ней, красивый и кровавый,
Бежит извозчик с долотом…

П. Пикассо. Герника

Прочитал вот:

Госдума приняла сегодня в третьем чтении законопроект «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию».

Как передает корреспондент «Росбалта», документом, в частности, вводится запрет на распространение среди детей информационной продукции, содержащей нецензурную брань. Кроме того, не может распространяться порнография и информация, побуждающая детей к употреблению наркотиков, психотропных и одурманивающих веществ, а также табака и алкоголя, говорится в проекте. […]
Кроме того, ограничивается доступ несовершеннолетних определенных возрастных групп к информации, содержащей изображение или описание насилия, жестокости, преступлений и антиобщественных действий […]

http://www.rosbalt.ru/2010/12/21/803129.html

Сразу вспомнилась отрядная песня нашего класса, которую мы дружно пели с первого по восьмой:

Мы красные кавалеристы,
И про нас
Былинники речистые
Ведут рассказ:
О том, как в ночи ясные,
О том, как в дни ненастные
Мы гордо,
Мы смело в бой идем.

Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!
Пусть гром гремит,
Пускай пожар кругом
:
Мы беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба!

Буденный наш братишка,
С нами весь народ.
Приказ голов не вешать
И глядеть вперед!
Ведь с нами Ворошилов,
Первый красный офицер,
Сумеем кровь пролить
За СССР.

Высоко в небе ясном
Вьется алый стяг.
Мы мчимся на конях
Туда, где виден враг.
И в битве упоительной
Лавиною стремительной […]

Ну и т.п.

И как-то, знаете, ничего.

А вот слова из классной песни моего математического класса (9-й — 10-й):

Нам ненавистны тиранов короны,
Цепи народа-страдальца мы чтим.
Кровью народной залитые троны
Кровью мы наших врагов обагрим
.

На бой кровавый,
Святой и правый
Марш, марш вперед
,
Рабочий народ.

И тоже как-то, в общем, ничего. Красивая песня.

Ну, про «Каштанку» я Вам уже напоминал.

Ещё один классический текст из школьной программы:

— Садись, всех довезу! — опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу, берет вожжи и становится на передке во весь рост. — Гнедой даве с Матвеем ушел, — кричит он с телеги, — а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрывает: так бы, кажись, ее и убил, даром хлеб ест. Говорю садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдет! — И он берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску.
— Да садись, чего! — хохочут в толпе. — Слышь, вскачь пойдет!
— Она вскачь-то уж десять лет, поди, не прыгала.
— Запрыгает!
— Не жалей, братцы, бери всяк кнуты, зготовляй!
— И то! Секи ее!
Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и еще можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную. Она в кумачах, в кичке с бисером, на ногах коты, щелкает орешки и посмеивается. Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздается: «ну!», клячонка дергает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдет.
— Пусти и меня, братцы! — кричит один разлакомившийся парень из толпы.
— Садись! Все садись! — кричит Миколка, — всех повезет. Засеку! — И хлещет, хлещет, и уже не знает, чем и бить от остервенения.
— Папочка, папочка, — кричит он отцу, — папочка, что они делают? Папочка, бедную лошадку бьют!
— Пойдем, пойдем! — говорит отец, — пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.
— Секи до смерти! — кричит Миколка, — на то пошло. Засеку!
— Да что на тебе креста, что ли, нет, леший! — кричит один старик из толпы.
— Видано ль, чтобы така лошаденка таку поклажу везла, — прибавляет другой.
— Заморишь! — кричит третий.
— Не трожь! Мое добро! Что хочу, то и делаю. Садись еще! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..
Вдруг хохот раздается залпом и покрывает всё: кобыленка не вынесла учащенных ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а еще лягается!
Два парня из толпы достают еще по кнуту и бегут к лошаденке сечь ее с боков. Каждый бежит с своей стороны.
— По морде ее, по глазам хлещи, по глазам! — кричит Миколка.
— Песню, братцы! — кричит кто-то с телеги, и все в телеге подхватывают. Раздается разгульная песня, брякает бубен, в припевах свист. Бабенка щелкает орешки и посмеивается.
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает всё это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
— А чтобы те леший! — вскрикивает в ярости Миколка. Он бросает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берет ее за конец в обе руки и с усилием размахивается над савраской.
— Разразит! — кричат кругом.
— Убьет!
— Мое добро! — кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздается тяжелый удар.
— Секи ее, секи! Что стали! — кричат голоса из толпы.
А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.
— Живуча! — кричат кругом.
— Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! — кричит из толпы один любитель.
— Топором ее, чего! Покончить с ней разом, — кричит третий.
— Эх, ешь те комары! Расступись! — неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. — Берегись! — кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.
— Добивай! — кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало — кнуты, палки, оглоблю, и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится сбоку и начинает бить ломом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.

Нет, понятно, полностью ж почти никто не читает, но случается же. Литература — школа цивилизации. А как теперь быть?

Марко-Вовчок в школьную программу не входит, но тоже русская классика, издавалось, продавалось, есть в библиотеках. Изымут? Едва ли. Просто, депутаты думали, что принимают закон против американского кино и неороссийского постмодернизма, а вышло вона как. Не знают потому что отечественной культуры. А она, например, такая:


- Ну-ка, гляди мне прямо в глаза. Ну, прямо, прямо! Вот так! Все гляди, все гляди!

Говоря это, мать игуменья брала своими гибкими, иссиня белыми длинными перстами щепотку соли и, усмехаясь, долго целила матери Секлетее в глаза, затем медленным размахом руки ловко пускала помянутую соль в самые зрачки жертвы.

Мать Секлетея стоически выдерживала пытку и, выпучив до невероятия белки, не без успеха старалась явить на лице свое довольство, на устах веселую улыбку и вообще всем существом своим выразить, что засыпанье ей глаз солью составляло для неё одно из избраннейших времяпровождений.

— Что ж тебя так поводит, а? — спрашивала мать игуменья тихо и мягко. — Может, ты недовольна, а?

— Ах, ваше преподобие, благодетельница душ и телес наших, как же я могу быть недовольна? — отвечала с некоторым дрожанием, но с беспечностью и преданностью в голосе мать Секлетея. — Все, что ваше преподобие ни изволите сделать, нам, грешным, только на пользу, все благо… за все благодарим…

И мать Секлетея с жаром клала земной поклон перед преподобной матерью игуменьей, а затем повторяла снова:

— Все благо… все благо…

— Стань-ка получше, я тебя ещё ублажу, — слегка приподнимая тонкие, волнистые, змееобразные брови и ласково усмехаясь, говорила мать игуменья. — Стань-ка!

И снова она запускала гибкие персты солонку, захватывала вторую щепотку соли и тем же медленным, спокойным взмахом руки так же ловко пускала и вторую щепотку в глаза матери Секлетеи.

— Ты никак плачешь, а? — спрашивала она, когда из ослепленных глаз начинали катиться слезы.

— Это здорово для глаз, ваше преподобие… это здорово для… для… для глаз… — заикаясь, но все же без малейшего признака уныния, а напротив, как бы с возраставшим по мере истязаний довольством отвечала мать Секлетея.

Мой патрон заливался смехом и кричал:

— А ну ещё ей сыпните! Ещё, ещё! Ишь какая! Всё её не берёт! <...>

— Возьми-ка кувшинчик этот в руки, — говорила мать игуменья молоденькой сестре, кивая на металлическую посудину, наполненную кипятком, — возьми-ка вот так, за бочка ладонями. Что же ты, слышала?

Отчаянно и торопливо схватила сестра указанный предмет и с глухим криком вновь выпустила его из рук.

— Бери, бери, — тихо и мягко настаивала мать игуменья. — Что, горячо? Будто уж и горячо? И очень жжет? Да ты, может, не разобрала хорошенько, дева?

Сестра дрожала, глотая слезы.

— Право, ты не разобрала хорошенько дела. Ну-ка, лизни языком, вот тут лизни, с правого краешка. Ну, ну!

<...> испытание затягивалось на неопределенное время, и по мере того мать игуменья начинала свирепеть, голос ее делался звонок, как новый, только что отлитый колокол, лицо бледно, руки дрожали, на углах бесцветных губ показывалась пена.

— А! а! — говорила она еще тише и мягче, но уже задыхаясь. — Мы этого не можем? Не хотим? А!

Патрон мой никогда не мог видеть слезы, когда бывал отягчен винными парами, и если только слезы проливались так, что его помутившиеся очи могли это заметить, он обыкновенно начинал уговаривать мать игуменью.

— Ну, бросьте, — говорил он убедительно, — бросьте!.. Что за охота? Бросьте! Велите лучше поплясать… Что за охота?

Иногда, когда случалось, что пытаемая сильно страдала, мать игуменья исполняла его желанье и заставляла ее плясать, прищелкивая при этом своими гибкими перстами так звонко, словно персты были из металла; но чаще всего она вставала и, обращаясь к жертве, ласково говорила:

— Пойдём со мной! Пойдём, сестра, пойдём…

Ни при каких истязаниях не искажалось так лицо сестры, как при этом ласковом приглашении следовать за собою.

Куда уходили, что ожидало там, я не могу сказать, ибо сам того не знаю. Невзирая на все мои ухищрения, я не мог проникнуть за завесу, покрывающую эти таинственные пытки…

Напомнить из чего посовременнее, но тоже уважаемого и совсем не Сорокина?

Сашка не стоял, он висел, нацепленный под мышками на острия забора, а из живота у него выпирал пучок желтой кукурузы с  развевающимися на  ветру метелками.
Один початок, его половинка, был засунут в рот и торчал наружу толстым концом, делая выражение лица у Сашки ужасно дурашливым, даже глупым.
Колька продолжал сидеть. Странная отрешенность владела им. Он будто не был самим собой, но все при этом помнил и видел. Он видел, например, как стая ворон стережет его движения, рассевшись на дереве; как рядом купаются в пыли верткие серые воробьи, а из-за забора вдруг выскочила дурная курица, напуганная одичавшей от голода кошкой.
Колька попытался подняться. И это удалось. Он пошел, но пошел не  к Сашке, а вокруг него, не приближаясь и не отдаляясь.
Теперь, когда он встал напротив, он увидел, что у Сашки нет глаз, их выклевали вороны. Они и щеку правую поклевали, и ухо, но не так сильно.
Ниже живота и ниже кукурузы, которая вместе с  травой была набита в живот, по штанишкам свисала черная, в сгустках крови Сашкина требуха, тоже обклеванная воронами.
Наверное, кровь стекала и по ногам, странно приподнятым над землей, она висела комками на подошвах и на грязных Сашкиных пальцах, и  вся трава под ногами была сплошь одним загустевшим студнем.

Автор, ныне покойный, с начала 90-х был советником президента по помилованиям, между прочим.

И ведь всё в порядке не только в русской литературе. Живопись не отстаёт. И кинематограф. И так по всему миру. А если пытаться всех ото всего оградить, получится один сплошной унылый видеоканал Hallmark. Лютому врагу не пожелаешь. В человеческой культуре много крови, боли и бунта.

Ну и любви, конечно. Потому что человек — крупный активный примат.

Оградим детей от повешения Гильденштарна и Розенкранца, от Ромео, убивающего Тибальта за убийство Меркуцио, от кинутой Ясоном Медеи и её мёртвых младенчиков, от книги Иисуса Навина, от, в конце концов, медведя на деревянной ноге? Оставим чиста позитив, но такой, кастрированный, чтобы без экстремизма. А то ещё начитаются, насмотрятся, потом стойло развалят, пастырей покалечат… Чур.

Любишь цыпляток?

Париж, около 1920 года