Tagармия

Штрихи к образу офицера

В фильме «12» герой Михалкова говорит, чуть ли не сквозь слёзы: «Офицеров бывших не бывает». Как будто это что-то хорошее.

Иногда слышишь от кого-то: «Он настоящий офицер». Или того пуще: «Он потомственный офицер». Потомственный, Карл! Будто и это что-то хорошее.

Так вот, друзья, отечественный синематограф создал в голове у неслужившего русского человека какой-то совершенно мифический образ офицера, эдакого идеального почти во всех отношениях подтянутого хрена в мундире. Между тем, что такое офицер?

Я даже не буду рассматривать такие очевидные неприятные вещи, что офицер — это а) профессиональный убийца, б) защитник государства, в) человек, встроенный в жёсткую иерархическую структуру, где приказы не обсуждаются, а люди носят униформу и ходят строем. Это всё очевидное.

Я расскажу о том, о чём многие, видимо, не догадываются.

Начну с того, что, не знаю, как сейчас, а в 90-е офицеров в армии солдаты называли шакалами. И никак иначе. За что? Да за всё. За схожесть. Как представляет себе шакала средний русский молодой человек? Что для него инвариант этого образа? Очевидно же. Шакал Табаки из мультика про Маугли. Помните это нарисованное животное? Вот вам образ российского офицера глазами солдата.

Продолжу. Офицеры используют труд солдат в личных целях. Солдаты здесь находятся в ситуации фактического лишения свободы, то есть, офицеры выступают здесь как выгодополучатели рабовладельческой структуры. Солдаты вскапывают огороды офицеров, обслуживают их дачи, белят потолки в их новых квартирах, работают носильщиками, когда офицерские жёны ездят за покупками, копают ямы под фундамент офицерских гаражей и так далее. Возможно, так делают не все, но очень и очень многие. Думаю, не совру, если скажу, что большинство. Я лично знал штабного полковника, который сокрушался, что, мол, в своё время так хорошо учился в училище, что так с тех пор и пошёл по штабной части, а личного состава (то есть солдат в подчинении) у него за всю карьеру никогда не было. «Дачу вскопать — сам. Мешки с картошкой перетаскать — сам. Для этого я, что ли, в армию шёл?» — на голубом глазу жаловался он мне, не будучи даже пьяным. В заполярной дивизии комдив запросто посылал солдат в тундру собирать ягоды — себе (комдиву, а не солдатам) и для проверяющих из округа.

Одного только вот этого факта массовой эксплуатации офицерами труда подневольных молодых людей было бы достаточно, чтобы не считать офицерство чем-то сколько-нибудь приличным. Но это ведь далеко не всё.

Офицеры воруют. Тащат всё, до чего руки дотягиваются.

Начальник караула берёт разводящего и тупо снимает пост на складах ГСМ на десять минут, чтобы прапор с этого склада мог спокойно украсть пару канистр, которые он потом кому-то продаст или отдаст за услугу. Начальнику караула тоже что-то перепадает.

Начальник штаба полка ворует на продскладе то вещмешок свёклы, то вещмешок картошки и заставляет солдат проносить их через КПП — на случай, если дежурный по КПП вдруг решит проявить принципиальность. Он-то, понятно, начштаба полка, замнёт, но зачем ему неприятности? Пусть они лучше будут, если что, у солдат.

Штабной полковник ворует в какой-то из подведомственных частей маскировочную сеть — чтобы обтягивать ею парники на своей даче.

Бухая ночью в общаге на территории военного городка, послать солдата в наряд по столовой за буханкой хлеба и килограммом чищеной картошки — это вообще обычное дело.

Лично у меня штабные офицеры (в звании не ниже подполковника) постоянно воровали чертёжные принадлежности. И друг у друга тоже. Ну то есть до мышей, да. Кто может украсть машину кирпичей — ворует машину кирпичей. Кто может плакатное перо или «пилотовский» маркер — воруют перо и маркер.

Офицеры поощряют воровство и безнаказанность воровства в среде солдат. Так, отдавая приказ подмести боксы в парке военной техники, офицер не интересуется, где ты возьмёшь то, чем будешь подметать. Украдёшь в соседней батарее? Замечательно, его устроит. Солдат, жалующийся офицеру, что у него украли, например, рукавицы, получает в ответ поговорку: «В армии нет слова «украли», есть слово «проебал»».

Когда офицеры говорят об армии, о том, что государству следует уделять ей больше внимания, выделять больше денег и т.п., они имеют в виду себя. Солдат большинству из офицеров не видится частью армии. Он для них отчасти дармовой источник обогащения, отчасти обуза и проблема. Их отношение к солдату: «Что бы солдат ни делал — лишь бы заебался». Потому что заебавшийся солдат не может делать ничего, в том числе не влетает в разные косяки. Правда, иногда совсем уж заебавшиеся могут сбежать домой или вовсе пустить пулю в себя или расстрелять караул, но это всё же случается редко. При этом заниматься с солдатом боевой подготовкой, а уж тем более — как-то разумно организовывать его свободное время офицеру неинтересно. Ему проще занять солдата какой-нибудь бессмысленной выматывающей хренью, типа выкапывания/закапывания по сотому разу одной и той же канавы, крашения грязных сугробов в белый цвет, надраивания плаца сапожными щётками и ползания по-пластунски в противогазах в ногу с песней.

Ну и, наконец (на самом деле, много ещё можно рассказывать; кто сталкивался, легко дополнит, но всякий текст должен иметь разумные границы) — для чего вообще молодые люди идут в военные училища? Например, чтобы в армии не служить. Как ни странно это звучит, ага. Имеется в виду — чтобы избежать срочной службы. Чтобы рано, находясь ещё в бодром трудоспособном возрасте, уйти на пенсию. Ради государственных жилищных программ. Чтобы «иметь личный состав» (читай: рабов). Потому что в военные училища часто легче поступить, чем в гражданские вузы. Ну и, совсем уж изредка, — чтобы родину защищать (тоже, к слову, более чем сомнительный мотив).

Потомственный офицер? То есть, потомственное вот это всё? Ну не знаю. Потомственные урки, наверное, тоже гордятся династиями.

Автомат, русский язык и математика

В учебке я был птурщиком. Теоретически автоматы у нас тоже были, но мы целыми днями работали с ПТУРами и об автоматах даже не вспоминали. С автоматами сталкивались только те, кто ходил в караул. Я, как «призванный с Северного Кавказа», считался неблагонадёжным и, пока не устроил замполиту беседу с открытиями и развенчаниями мифов, в караул не ходил. То есть, ПТУР трогал, а автомат нет. И вдруг наш командир дивизиона решил устроить соревнования по сборке-разборке АК-74. Ну и устроил. И я эти соревнования выиграл. Ну, т.е. не сказать, чтобы я какие-то особенные результаты показал, но ощущение было такое, что остальные автомата вообще в руках не держали.

Ну и вот подходит ко мне наш комбат и говорит: «Яцутко! А ты молодец!»

Я, в свою очередь: «Спасибо, товарищ майор, но это же чепуха какая-то. Нас этому в школе учили, обыденное же действие. Там, правда, АК-47 был, а тут 74, но с точки зрения сборки-разборки разницы же почти нет».

А он такой вдруг: «А ты, может, и на русском языке пишешь без ошибок?»

Я: «Ну, стараюсь. Но я вообще-то филолог. С третьего курса к вам сюда пришёл…»

Он: «А с математикой как? Квадратное уравнение решишь?»

Я: «Да кто ж его не решит? Азы же».

Он: «И кто на СССР в 1941-м напал, знаешь?»

Я: «Вы издеваетесь, что ли? Что за вопросы вообще такие странные?»

А он вдруг: «Ну понятно. Вот так же и с автоматом. Его ведь тоже все, как и квадратные уравнения, проходили, как и Великую Отечественную, а толку!»

Военные учения. Почему

СМИ норовят сделать из военных учений на границах Украины сенсацию. Мелькают заголовки вроде «Путин громыхает оружием на украинских границах», «Россия внезапно устроила учения на границе с Украиной». Ну ёхан палыч, ну так нельзя. Я уже как-то разъяснял этот вопрос, но готов разъяснить ещё раз.

Чуваки, армия регулярно, постоянно отрабатывает вероятные военные конфликты. И не думайте, что только со странами НАТО или вовсе с «международными террористами». С Украиной, с Прибалтийскими государствами, с Польшей, с Финляндией, со всеми соседями, вообще со всеми, с кем военный конфликт в той или иной мере хотя бы теоретически может возникнуть. Как я уже говорил, для проведения КШУ по тому или иному вероятному противнику достаточно активизации антироссийских настроений в прессе этого самого вероятного противника. Когда же в соседнем государстве происходит силовая смена власти, когда там по улицам начинают ходить вооружённые боевики, антирусские и антироссийские настроения становятся лейтмотивом уличных митингов и заявлений политиков (пусть и только наиболее радикальных), когда власть у соседей нестабильна, страна раздираема противоречиями, контроль над силовыми структурами сомнителен и т.п., то КШУ уже мало: в частях изменяется режим готовности, офицеров отзывают из отпусков, разведчики поставляют в оперативные управления самые актуальные сведения, оттуда их спускают по родам войск и командирам частей, оргмобгруппы срочно проигрывают варианты ускоренной отмобилизации и боевого слаживания кадрированных частей и подразделений, в особо активноопасных случаях проводится мобилизация резервистов и дополнительный призыв, части, находящиеся в непосредственной близости от вероятного противника, повторяют боевые расчёты и проводят учения в условиях, приближенных к боевым. И это не «громыхание оружием». Это нормальное поведение нормальной армии, основная задача которой — быть боеготовой. Как потом пойдёт у политиков, случится ли какой-то конфликт или нет — вопрос десятый. Армия всегда исходит из варианта, что случится, и отрабатывает по каким-то своим прикидкам возможные действия. У неё такая работа. Она ровно для этого и содержится с наших налогов.

«Флегма»

Когда я в 20 лет оказался в армии, меня там многое удивило. Но, пожалуй, более всего то, что самая презираемая и унижаемая каста в батарее называлась словом «флегма». Это было по-настоящему поразительно и неприятно. Дело в том, что в моих доармейских кругах быть флегматиком считалось невероятно круто и стильно. Я всегда очень жалел, что по всем тестам выходил чуть ли не стопроцентным сангвиником, чувствовал себя едва ли не неполноценным из-за этого. Ведь флегматики же — спокойствие, лень, диван, неохотная реакция на что-то, беспардонно врывающееся в твой уютный мир, — что может быть прекраснее? Обломов же! Кто не хотел быть в юности похожим на Илью Ильича («не подходи, ты с морозу»)? Было что-то непрошибаемо флегматичное и в моём любимом разговоре Печорина с Вернером, в реакции Печорина на известие о том, что его хотят убить. Лежать на диване, флегматично постукивая по клавишам стоящей на полу пишущей машинки, не вставать по двое суток, ну разве дойти до холодильника, чтобы съесть холодной еды, и до сортира, не раскрывать занавесок и принципиально не знать, какой день и какое время суток… А тут кидают презрительно в адрес шустрящего по сортиру грязного несчастного забитого существа: «Флегма!» Я спросил сержанта: «А почему флегма?» Надеялся, что это какое-то случайное совпадение, происходящее либо от незнания народом греческих слов, либо, напротив, от слишком буквального их употребления (флегма — это слизь, если кто не знал), но нет — сержант ответил: «Потому что флегматики хреновы, ёпть!» «Чёрт», — подумал я. И спросил ещё:

— А что плохого в том, чтобы быть флегматиком?

— Хех, Яцутко! — ответил сержант. — А что хорошего? Посмотри на них!

В общем, временно этот термин стал означать эту самую низшую касту. Хотя мне было довольно странно узнать, что срезу российского общества, коим являлась моя учебная батарея, оказались столь неблизки мои юношеские идеалы. Нет, я понимал, что в армии всё должно быть быстро и резко, но это ведь внешнее, внутри же можно в это время запросто любить тупить, тормозить, зависать, нежиться по утрам в постели до полуночи. И при этом во множестве иных вопросов мои сослуживцы вполне позволяли себе иметь мысли и склонности, отличные от требований и нужд службы. Но не в этом. «Флегму» они яростно ненавидели, а над «тормозами» потешались не с радостным пониманием, а как-то по-настоящему зло. Какое-то время я не мог понять: почему? Но потом понял. Дело в том, что в доармейских моих дружеских компаниях мы все полагали себя (беспричинно по большей части) мыслителями. Мы довольно много читали и всё что-то искали внутри головы, всё о чём-то размышляли, предполагалось, что если человек «тормозит» или вовсе выключается на долгое время из ритма действительности, это не просто так: он трудится, он ДУМАЕТ. Это уважалось, это было очень важно. Что стоит скорость ответа на вопрос, сам вопрос и даже скорость реакции на смену дня и ночи, когда человек думает? Ничего. Ну и в армию, разумеется, почти никто из этих моих компаний не пошёл. Или пошёл, но так, возле дома. В батарее же были другие люди. Ну, то есть, совсем другие. И для большинства из них логика реакции на «торможение» и «флегматичность» была совершенно иной: «Если человек тормозит, значит он ТУПОЙ». Пожалуй, вот эта незамысловатая реакция на особенность, которая столь почиталась там, откуда я устроил себе эту этнографическую экскурсию, была для меня одним из самых сильных и важных впечатлений, вынесенных мной из армии. Сильнее, чем все безумные диалекты и говоры, жаргоны и предрассудки, сильнее, чем армейские уродливые до красоты традиции и даже сильнее, чем всеобщее вокруг воровство и отношение к нему (хотя тоже тот ещё был сюрприз). Мне немного обидно было за Илью Ильича, но я учился понимать людей, которые от меня отличаются, скажем так, институционально. И сигналом для запуска этого обучения был именно момент, когда я услышал, как дежурный презрительно кроет вечного дневального по туалету «флегмой». Чтобы вы поняли: я был готов к тому, что в армии, скажем так, могут быть проблемы с выяснением статуса с применением физического насилия и прочие подобные издержки запирания под одной крышей множества активных мужских организмов, равно как был готов к тяжёлой физической работе, портянкам, подъёму ни свет ни заря, самодурству офицеров, но открытие вот такого различия в отношении к чему-то глубинному, основополагающему было для меня особенно ценно, и как для любителя наблюдений за людьми, и в практическом смысле: я стал присматриваться и прислушиваться в разы активнее, чем собирался до того, равно как и к новым ударам по мировоззрению психологически подготовился.

С грубо практической стороны это всё было нужно не очень долго: через несколько месяцев я стал штабным, и там с отношением к флегматичному поведению и вообще к флегматизму всё уже было в порядке. Однако я по сей день помню, что где-то там живут люди, желающие немедленного отклика, требующие немедленного ответа. Для них «флегматичный молодой человек» — не описание приятного спокойного добродушного медлительного чувака, который уж всяко не станет бросаться на прохожих с перекошенным яростью лицом, что само по себе хорошо, нет, для них это описание тупого, отвратительного, «флегмы», представителя низшей касты. И для них человек, который на заданный вопрос тридцать секунд смотрит на вас потерянно, а потом переспрашивает, не мыслитель. Для них он даже не пользуется уважаемой уловкой потянуть время, чтобы получше обдумать ответ. Для них он не няшка-тормоз. Для них он тупой тормоз. Разные вещи. Нет, к слову, чаще всего они даже правы. Но мы имеем такт и стилистические привязанности, а у них они другие. Не в последнюю очередь потому, что они, например, не имели возможности до армии часами, сутками и неделями зависать на диване, лениво тыча пальцем в пишущую машинку. И в армию, кстати, не могли не пойти. И, чуваки, некоторые из вас не знают, но — их много. Очень. Я всё время об этом помню. Много лет уже. А до момента, когда услышал, как дежурный ругает дневального «флегмой», даже не задумывался. Такая, казалось бы, фигня, однако слово-веха в моей жизни.

Ядерный удар

Очень смешно читать в новостях, как с видом сенсации или, как минимум, информации о реальной угрозе подаётся телега о том, что, мол, «Россия и Белоруссия отрабатывают возможный ядерный удар по Варшаве». Чуваки, все отрабатывают возможный ядерный удар по всем. Конкретно Россия отрабатывает возможные ядерные удары даже по Ленинградской и Московской областям, например. Чем Варшава хуже, я не понимаю.

Технологии уважения

Помню, как во время службы в штабной чертёжке мы сотоварищи оформляли командующему «рабочую тетрадь» — на нарезанных вручную и переплетённых в красный сафьян листках ватмана, тушью, печатными буквами строго одинаковой высоты. Двести пятьдесят страниц. Майор из группы автоматизации, глядя на это, спросил: «А почему это нельзя просто распечатать?»

— Витя, ты охренел? — Задал ему встречный вопрос бывший там же пожилой полковник. — Командующему? Распечатать?! Нет, ты точно охренел…

— А почему нет? Неужели лучше вот так возиться?

— Витя, чёрт побери, ну ты нормальный? Иди, давай, к своим принтерам.

Потом нам однажды завернули сделанную для командующего карту, при нанесении обстановки на которую мы использовали дорогие японские фломастеры и акварельные карандаши Faber Castell.

— Ребята, вы вообще охуели? — Спрашивал нас офицер первого отдела, — Это же карта для командующего! Наносим только пером и тушью, границы поднимаем кохиноровскими карандашами! Только старыми!

Имелись в виду старые цветные карандаши Koh-I-Noor, выпущенные, кажется, до начала 1960-х годов. Нам их выдавали с какого-то тайного военного склада. И у них в самом деле были волшебные цвета. Особенно карминовый, которым поднималась граница России. Даже для начальника штаба можно было рисовать пилотовскими фломастерами, использовать заправляемые спиртовыми чернилами советские плакары, рапидографы, любые цветные карандаши, но командующему — никогда. Почему? Потому что работа тушью и пером — это проявление уважения, иначе — нет.

И вот совсем недавно — сколько лет уже прошло! — стал свидетелем: руководитель крупной и уважаемой организации делает выговор пресс-секретарю за то, что она не успела подготовить поздравления от его имени к одному профессиональному празднику. Она замечает, что до праздника ещё есть время, а руководитель ей разъясняет:

— Этого времени нам не хватит. Потому что надо составить список поздравляемых, выбрать бумагу, разработать дизайн, напечатать, сочинить текст, выверить его, вписать, принести мне на подпись, разослать… Нет, мы не успеваем.

— А нельзя по имейлу поздравить или факсом?

— Нет, — отвечает он, — нельзя: это неуважение.

Почему использование того, что новее и удобнее, воспринимается некоторыми как неуважение? Или уважение — это когда ради тебя заебались? Так, что ли?

О службе в армии

Надо понимать, что в России есть армия и армия. Когда офицер начинает рассуждать об армии, людям сугубо гражданским часто кажется, что он говорит со знанием дела. Даже когда выпускник военного училища, не пошедший далее по военной стезе, говорит что-то насчёт «армия делает из мальчика [подставить что-нибудь, что можно сделать из мальчика]», многие полагают, что он более или менее в курсе. На самом же деле, чаще всего это не так. Поясню на понятных примерах.

1.

Беседуем в компании.

Я:

— Ну, когда подушки табуретками отбивают…

Полковник, артиллерист, преподаватель военной академии:

— Денис, ну откуда мне про эти глупости знать? Я ведь в армии не служил

2.

Выпиваем с пожилым полковником, начинавшим воинский путь рядовым срочной службы, сравниваем, что из идиотизма оной изменилось за разделяющие нас годы, а что сохранилось. При сём присутствует ещё один полковник, помоложе. После очередной байки он решает вступить в беседу:

— А вот мы, когда курсантами были…

Пожилой полковник его перебивает:

— Тьфу, курсантами, а ты в армии служил?

— В смысле? — Не понимает полковник помоложе. — Я вообще-то полковник.

— Понятно. — Резюмирует пожилой. — Не служил, значит.

И когда офицеры говорят о проблемах армии, они чаще всего имеют в виду свои проблемы: квартиры, зарплаты, пенсии. Конечно, в их армии не всё хорошо, у них в самом деле полно проблем. Но есть и другая армия, о проблемах которой они чаще всего мало что знают, армия рабского труда и полного бесправия, офицеров, к слову, в этой армии называют шакалами, изредка делая великодушное исключение для тех, у кого нет личного состава.

Кстати, о личном составе. Один штабной подполковник, очень талантливый, бывший в штабе на очень хорошем счету, любимец командующего, однажды жаловался:

— Как мне не повезло в карьере, просто беда какая-то! Ещё в училище стал в картах хорошо разбираться, документы лучше всех оформлял — так после выпуска сразу по штабной линии и пошёл. И вот сколько лет уже служу, у меня ни разу личного состава не было. То есть, ремонт в квартире — сам, дачу вскопать — сам, всё сам. Можно подумать, я за этим в армию шёл! У какого-нибудь сраного командира роты — сотня солдат, а я до сих пор своими руками эти чёртовы карты каждый день рисую!

Бедняжечка, блять. Человек несчастной судьбы, сука.

В общем, надо понимать, что, как минимум, часть офицеров, когда ратуют за сохранение призыва и срочной службы, ратуют прежде всего за то, чтобы оставаться и далее в положении рабовладельцев. Есть, конечно, и другие. Я даже не скажу, которых из них больше. По моим впечатлениям, первых, но даже если вторых, существование первых всё равно надо учитывать. Я не утверждаю, что они все плохие люди. «Плохие» вообще романтическое определение. Они просто люди, существующие в системе, которая развращает, которая способствует такому их поведению, способствует их отношению к другим людям как к рабам.

Самих рабов эта система тоже, к слову, чаще всего не улучшает.