CategoryЗначения

Большинство — это ложь

Весьма распространённым аргументом в политических, культурных и даже просто вкусовых спорах является ссылка на большинство. Дескать, большинство выбирает так, а не эдак, а потому остальным имеет смысл заткнуться и терпеть волю большинства. На самом деле, этот полемический приём трижды лукав. Ибо — см. ниже.

Во-первых, то, что восемь посетителей магазина купили молоко, вовсе не обязывает девятого купить молоко же, если он хочет, например, кефир. Или виски. Или вообще зубную щётку.

Во-вторых, основания для выделения большинства всегда так или иначе определяются меньшинством. Грубо говоря, чтобы возникло большинство, одобряющее действия какой-нибудь, к примеру, политической партии, некое меньшинство должно эту партию создать, меньшинство этой партии (руководящая верхушка) должно что-то сделать или декларировать, меньшинство, обслуживающее эту верхушку и создающее медиа, должно определённым образом проинформировать население об этом действии или декларации, а затем ещё одно меньшинство должно определённым образом провести выборы или сформулировать вопросы для соц. исследования, интерпретировать результаты и, опять же, объявить их. И только в результате направленных действий этих меньшинств возникает условное статистическое большинство. Условно возникает. Возникает как ресурс, которым те или иные меньшинства могут манипулировать в своих интересах и, возможно, против интересов других меньшинств.

И, наконец, в-третьих, даже если считать, что некоторые основания для выделения большинства не являются полностью спекулятивными, но всего лишь более или менее объективно фиксируют сложившееся положение дел, особенно когда речь идёт не о политике и других подобных отраслях, в которых любые основания безусловно инициируются ангажированными интересантами, о выборе большинства говорить всё равно нельзя. Потому что большинство — это те, кто не выбирает. Причём причина этого не-выбора всегда или почти всегда в отсутствии возможности выбора (запрет, отсутствие информации, отсутствие способности, опыта, собственно отсутствие выбора, т.е. реальной альтернативы, и т.п.). Пример: большинство крестьян Евразии веками ели репу и капусту, а не картошку не потому, что это был их выбор. Просто, картошки не было на их континенте. И потом, когда она появилась, крестьяне долгое время ещё будто бы «выбирали» репу. Во всяком случае — не картошку. До такой степени не-картошку, что портили посадки, отказывались есть и возделывать эту заразу под любым предлогом. Казалось бы, активные действия против картошки могли бы свидетельствовать об осознанном выборе. На самом же деле, у них просто не было информации, они были в плену боязни нового, в плену мифов и глупых слухов. Это был не выбор. Сегодня большинство жителей России едят картофель, а не, скажем, батат или корень таро. Но не потому, что у них есть сколько-нибудь реальный выбор между этими корнеплодами. То есть, это тоже не выбор. Если две компании оказывают одну и ту же услугу, но одна сумела широко информировать об этом потенциальных клиентов, а вторая довольствовалась скромной вывеской над входом где-нибудь в глубине двора, то, понятно, что люди обращаются, в основном, в первую, а не во вторую, но это не значит, что они её выбрали. Выбора у них не было. Какое-то заметное статистическое большинство по какому-то заметному числу оснований выделяется только тогда и только там, где реальный выбор так или иначе ограничен. Одно только информирование о том, что практически всему всегда есть альтернативы, серьёзно угрожает спекулятивному институту большинства. При этом понятно, что запугивание, мифизация, камлание ритмами и т.п. информированием не являются. Так, выбор между верхушечными мемами пропагандистских мифов («Спаситель Отечества», «марионетка Запада», «любитель чёрных», «наш человек» и пр.) не является осознанным информированным выбором человека, хотя бы приблизительно понимающего, что он делает, а потому не является выбором в принципе. Выбор — удел свободного и всесторонне информированного человека. А суметь выделить из этих людей такой грубый ресурс как большинство — задача если не невозможная, то, как минимум, повышенной сложности. И даже будучи выделенным, это большинство окажется недолгим и зыбким, ибо свободные информированные люди склонны к изменениям, к смене состояния, взглядов, перемене мест, их сообщества динамичны. Строго говоря, в обществе более или менее разумных сведущих людей, в обществе, где возможен реальный выбор, культура и политика как частный случай культуры могут представлять собою лишь бесконечный постоянный поиск временных компромиссов, консесусов, точек общевыгодного или хотя бы общебезопасного взаимодействия промеж временных же групп. С точки зрения демагогов, привыкших оперировать лживым понятием «большинство», эти группы вероятно кажутся «меньшинствами», но это неправильное название. Это просто группы. Потому что «меньшинства» могут существовать только в мире, где оперируют «большинством», которое, как я только что объяснил, не существует в ситуации реального выбора. Более того, оно не существует даже в случае корректного, не слишком поверхностного описательного подхода к любой группе. Т.к., если вы возьмёте сто человек и поделите на блондинов, брюнетов и шатенов, кого-то наверняка будет большинство, но разве эти цвета что-то значат? Опишите людей внимательно, качественно, выберете хотя бы шесть-семь признаков для описания каждого — и большинство растает.

И если кто-нибудь скажет вам, что «большинство россиян выбрало Единую Россию», плюньте ему под ноги и не разговаривайте больше с этим человеком на эту тему, т.к. он либо дурак, либо лжец, либо и то, и другое.

Большинства — нет.

«Флегма»

Когда я в 20 лет оказался в армии, меня там многое удивило. Но, пожалуй, более всего то, что самая презираемая и унижаемая каста в батарее называлась словом «флегма». Это было по-настоящему поразительно и неприятно. Дело в том, что в моих доармейских кругах быть флегматиком считалось невероятно круто и стильно. Я всегда очень жалел, что по всем тестам выходил чуть ли не стопроцентным сангвиником, чувствовал себя едва ли не неполноценным из-за этого. Ведь флегматики же — спокойствие, лень, диван, неохотная реакция на что-то, беспардонно врывающееся в твой уютный мир, — что может быть прекраснее? Обломов же! Кто не хотел быть в юности похожим на Илью Ильича («не подходи, ты с морозу»)? Было что-то непрошибаемо флегматичное и в моём любимом разговоре Печорина с Вернером, в реакции Печорина на известие о том, что его хотят убить. Лежать на диване, флегматично постукивая по клавишам стоящей на полу пишущей машинки, не вставать по двое суток, ну разве дойти до холодильника, чтобы съесть холодной еды, и до сортира, не раскрывать занавесок и принципиально не знать, какой день и какое время суток… А тут кидают презрительно в адрес шустрящего по сортиру грязного несчастного забитого существа: «Флегма!» Я спросил сержанта: «А почему флегма?» Надеялся, что это какое-то случайное совпадение, происходящее либо от незнания народом греческих слов, либо, напротив, от слишком буквального их употребления (флегма — это слизь, если кто не знал), но нет — сержант ответил: «Потому что флегматики хреновы, ёпть!» «Чёрт», — подумал я. И спросил ещё:

— А что плохого в том, чтобы быть флегматиком?

— Хех, Яцутко! — ответил сержант. — А что хорошего? Посмотри на них!

В общем, временно этот термин стал означать эту самую низшую касту. Хотя мне было довольно странно узнать, что срезу российского общества, коим являлась моя учебная батарея, оказались столь неблизки мои юношеские идеалы. Нет, я понимал, что в армии всё должно быть быстро и резко, но это ведь внешнее, внутри же можно в это время запросто любить тупить, тормозить, зависать, нежиться по утрам в постели до полуночи. И при этом во множестве иных вопросов мои сослуживцы вполне позволяли себе иметь мысли и склонности, отличные от требований и нужд службы. Но не в этом. «Флегму» они яростно ненавидели, а над «тормозами» потешались не с радостным пониманием, а как-то по-настоящему зло. Какое-то время я не мог понять: почему? Но потом понял. Дело в том, что в доармейских моих дружеских компаниях мы все полагали себя (беспричинно по большей части) мыслителями. Мы довольно много читали и всё что-то искали внутри головы, всё о чём-то размышляли, предполагалось, что если человек «тормозит» или вовсе выключается на долгое время из ритма действительности, это не просто так: он трудится, он ДУМАЕТ. Это уважалось, это было очень важно. Что стоит скорость ответа на вопрос, сам вопрос и даже скорость реакции на смену дня и ночи, когда человек думает? Ничего. Ну и в армию, разумеется, почти никто из этих моих компаний не пошёл. Или пошёл, но так, возле дома. В батарее же были другие люди. Ну, то есть, совсем другие. И для большинства из них логика реакции на «торможение» и «флегматичность» была совершенно иной: «Если человек тормозит, значит он ТУПОЙ». Пожалуй, вот эта незамысловатая реакция на особенность, которая столь почиталась там, откуда я устроил себе эту этнографическую экскурсию, была для меня одним из самых сильных и важных впечатлений, вынесенных мной из армии. Сильнее, чем все безумные диалекты и говоры, жаргоны и предрассудки, сильнее, чем армейские уродливые до красоты традиции и даже сильнее, чем всеобщее вокруг воровство и отношение к нему (хотя тоже тот ещё был сюрприз). Мне немного обидно было за Илью Ильича, но я учился понимать людей, которые от меня отличаются, скажем так, институционально. И сигналом для запуска этого обучения был именно момент, когда я услышал, как дежурный презрительно кроет вечного дневального по туалету «флегмой». Чтобы вы поняли: я был готов к тому, что в армии, скажем так, могут быть проблемы с выяснением статуса с применением физического насилия и прочие подобные издержки запирания под одной крышей множества активных мужских организмов, равно как был готов к тяжёлой физической работе, портянкам, подъёму ни свет ни заря, самодурству офицеров, но открытие вот такого различия в отношении к чему-то глубинному, основополагающему было для меня особенно ценно, и как для любителя наблюдений за людьми, и в практическом смысле: я стал присматриваться и прислушиваться в разы активнее, чем собирался до того, равно как и к новым ударам по мировоззрению психологически подготовился.

С грубо практической стороны это всё было нужно не очень долго: через несколько месяцев я стал штабным, и там с отношением к флегматичному поведению и вообще к флегматизму всё уже было в порядке. Однако я по сей день помню, что где-то там живут люди, желающие немедленного отклика, требующие немедленного ответа. Для них «флегматичный молодой человек» — не описание приятного спокойного добродушного медлительного чувака, который уж всяко не станет бросаться на прохожих с перекошенным яростью лицом, что само по себе хорошо, нет, для них это описание тупого, отвратительного, «флегмы», представителя низшей касты. И для них человек, который на заданный вопрос тридцать секунд смотрит на вас потерянно, а потом переспрашивает, не мыслитель. Для них он даже не пользуется уважаемой уловкой потянуть время, чтобы получше обдумать ответ. Для них он не няшка-тормоз. Для них он тупой тормоз. Разные вещи. Нет, к слову, чаще всего они даже правы. Но мы имеем такт и стилистические привязанности, а у них они другие. Не в последнюю очередь потому, что они, например, не имели возможности до армии часами, сутками и неделями зависать на диване, лениво тыча пальцем в пишущую машинку. И в армию, кстати, не могли не пойти. И, чуваки, некоторые из вас не знают, но — их много. Очень. Я всё время об этом помню. Много лет уже. А до момента, когда услышал, как дежурный ругает дневального «флегмой», даже не задумывался. Такая, казалось бы, фигня, однако слово-веха в моей жизни.

Резиновый человек

Когда в моём дремучем светлом пионерском детстве появился напиток «Солодок», бывший, по сути, безалкогольным пивом, вместе с ним появилась и присказка-анекдот, что, мол, «безалкогольное пиво — это как женщина без пизды».

Я не знаю древнегреческого и классических трагиков читал в переводах. Однако я доверяю Энгельсу, а тот писал, что Еврипид часто употреблял для обозначения женщины слово, в буквальном переводе означающее «вещь для домашнего использования». Помню, в студенчестве этот момент как-то запал мне в мозг. Незадолго до того, как прочесть это у Энгельса, я попал раз случайно в компанию с какими-то деревенскими молодыми людьми, рассказывавшими друг другу о разном и называвшими своих подруг исключительно словом «дырка». С них-то что взять, понятно, дикие люди, но тут вдруг Еврипид, высокая классика. Ну и про «Солодок» тоже вспомнилось.

Сильно позже, в 90-е, когда стали распространяться кофе без кофеина, диабетические батончики на фруктозе и даже безалкогольное вино, возник и анекдот об этом всём, заканчивающийся утверждением, что «так и до резиновой женщины недалеко».

Анекдот про безалкогольное пиво и бабу без пизды я услышал от мужиков на пивзаводе, где работал в качестве поощрения за участие в работе ОКОД. Но шутки про движение от кофе без кофеина и шоколада без сахара к резиновой женщине я слышал и от мужчин, и от женщин. Странно, но ни разу ни одна женщина не завершила этот ряд «резиновым мужчиной» (ну, или, не знаю, дилдо), ни разу никто не произнёс в конце этого ряда гендерно нейтральное слово «секс-робот».

Наконец, недавно на нашем с Сашей сайте «Хреновина.net», под постом про электронные сигареты, кто-то оставил комментарий: «Электронная женщина». Не «электронный мужчина», не «электронный человек» — электронная женщина.

В массовом языковом сознании женщина воспринимается как нечто для удовлетворения потребностей, для удовольствий. Как вещь. Про это всё время говорят феминистки, но среди них многие часто истеричны, скандальны, беспрестанно эмоционально вздрючены, беспричинно ко всем враждебны и попросту глупы, потому другие люди не воспринимают их речь всерьёз, считая про себя, что, мол, да, раньше было неравноправие, но теперь-то всё ок, не о чем беспокоиться, а бабы, дуры, гонят, потому как волос долог, а ум короток. Но факт языка есть факт языка. Он не феминистка и вообще не человек, с его наличием бесполезно спорить, он есть. И он свидетельствует: мы в самом деле живём в мире, где женщина как ставилась в один ряд с ослом, волом, полем и рабом, так и ставится — с пивом, кофе, сигаретой. И можно сколько угодно ёрничать над европейско-американскими инициативами, требующими настойчиво употреблять во всех случаях, когда не важен гендер, «хи ор ши», а также говорить не «мама» и «папа», а «родитель №1/№2″ и т.д., но, может быть, именно этим начинаниям и удастся в конце концов переломить эту позорную ситуацию.

Русским людям же я предлагаю вспомнить советский вариант обращения «товарищи».

Память как ритуал

Ритуальная практика «памяти о войне» (и шире вообще о «подвигах предков») имеет очень мало общего с памятью как таковой, с памятью как способностью помнить и воспроизводить информацию. Когда средний поклонник победобесия произносит условное «Я помню, я горжусь», это вовсе не значит, что он в самом деле что-нибудь внятное помнит о той же Великой Отечественной войне и способен на общепонятном языке сформулировать, чем же таким он гордится.

«Я помню, я горжусь», «Деды воевали», «Спасибо деду за победу» — это не утверждения. Это мантры. А в виде вырезанных из плёнки букв, приклеенных к автомобилю, они превращаются в талисманы, в апотропеи. И как у среднего кришнаита бесполезно спрашивать об этимологии слов, составляющих Махамантру, так и у среднего победокультиста не стоит выяснять, что же такое он помнит и кто с кем, как и за что воевал. Тем не менее, в мифологической структуре «победного» хронотопа, особенно в периоды, календарно близкие к датам легендированных событий, произнесение и написание этих мантр, украшение одежд тряпочкой ритуальной расцветки, возложение цветов и венков к культовым местам и сооружениям адепты этого культа как раз и назовут памятью. Даже если соблюдающий ритуал памяти человек знает фамилию Тимошенко только по современной украинской политике, не отличает Т-34 от ТТ, не верит, что совсем недавние предки нынешних россиян сражались под красным знаменем с серпом и молотом и вообще смутно представляет, против кого воевала Россия во время войны — то ли против большевиков, то ли против американцев. Он может даже не знать, что война в истории человечества была, скажем так, не одна. Это всё не имеет значения: на нём полосатая ленточка, он репостил «В контакте» картинку с гвоздичкой и надписью «Не забудь поздравить ветеранов», он знает мантру — всё, достаточно, он помнит. Потому что в мире мифа память, как и многие иные действия, ритуализирована и даже вовсе сведена к ритуалу. Важно носить правильные цвета, говорить правильные мантры и в определённое время усиливать ритуальную активность. Тогда мир круглый и ровный. И всё хорошо. Потому что смысл памяти как ритуала не быть хранилищем опыта, который может быть использован как модель при решении неких локальных задач, — её смысл в том, чтобы, отсылая некий коллективный сакральный импульс к героическому (то есть единственно подлинному в мифологическом смысле) времени творения релевантного для мифа Мира, получать оттуда что-то вроде отражения и тем самым поддерживать существование современности этого мира, его симфонию, его нарративное единство. Потому что в мифе реальное пространство/время лишь верхушка Дерева, лишь отблеск Амбера, искажённые и недостаточно подлинные. По этой причине живущие в мифе люди всё и норовят отбросить язык и литературу к Пушкину, этику к Средним векам, а музыку — к дискотеке 80-х. «Войну» и «Победу» они чествуют по той же причине: кормят Корень. Кормят цветами, ленточками, сжиганием газа «вечных огней» — «памятью».

Вы можете нести в своей голове мемуары советских маршалов и гитлеровских генералов, восемь томов Советской военной энциклопедии и пару полок трудов разных историков по соответствующему периоду, но если на вас нет полосатого бантика, а в мае-июне каждого года вы не смотрите «Иронию судьбы» не поздравляете окружающих с «Победой» и не произносите/не пишете подобающих мантр, если в вашей памяти отсутствует религиозный импульс в прошлое и надежда с его помощью округлить настоящее, вы в понимании победокультиста не помните. То есть, не поминаете. Не практикуете сакральную ритуальную память, которая только и нужна для поддержания Мифа/Мира. Реальная память, информация для этого скорее вредна. Она уводит в соблазны, рождает сомнения, и вообще — мемуары Фрица Байерлайна и даже «Морские рассказы» Соболева совершенно не годятся ни для хорового скандирования, ни для массового репоста, т.е., если не вредны, то, как минимум, бесполезны для единства церкви, для чувства локтя, для целостности и безопасности Мира.

Именно так в своё время рассказы о сути крестной жертвы Иисуса превратились в пасхальный тропарь, а практика ежедневных размышлений о природе просветления со временем вообще перетекла в бездумное и бессловесное вращение колёс, внутри которых лежат бумажечки с надписями на непонятных языках. Зато эти колёса держат мир, на Пасху, как никогда, ощущается единство церкви, а 9 мая красные гвоздики и полосатые ленты отгоняют от граждан пустоту и актуализируют Твёрдое Основание Мира РФ: Я ПОМНЮ Я ГОРЖУСЬ. МЫ ПОБЕДИЛИ.

Забудьте всё, что вы помните. Повяжите на что-нибудь тряпочку и «помните» как положено. Как заведено. И гордитесь. Деды же воевали.

«… до решения суда»

В общественных дискуссиях часто всплывает интересная формула: нельзя считать человека виновным до решения суда. И вот я хочу спросить: а после? Заметьте, одни и те же люди клянут «басманное правосудие» и говорят о том, что человек может считаться виновным только после решения суда, то есть, что они, в общем, признают право суда решать, виновен ли кто-то в чём-то.

Представьте, что нравится вам какой-то человек, вы его поддерживаете, одобряете его деятельность, потом в инфополе вбрасывают про него какую-то гадость. И вы говорите: нет, нельзя по сплетням решать виновен ли он, только суд может это решить. Ок, представим, суд решил. Что дальше? Если суд решил, что невиновен, вы говорите: вот, а я что говорил. Вам с вашей системой симпатий и ценностей повезло. А если суд постановил, что виновен? Он немедленно превратится в «басманное правосудие»? Или вы согласитесь? Или всё будет зависеть от хода процесса и обнародованных материалов, которые вы тщательно изучите, то есть — примете решение всё-таки сами? Тогда при чём тут решение суда? Информация, предоставленная вам косвенно судом, — да, но решение? Представим, что вот идёт некий процесс, эмоционально вас затрагивающий, никаких очевидных передёргиваний в нём нет, но, скажем так, сумма предъявленных сторонами фактов колеблется около нуля. И решение принять в самом деле сложно. Но суд на то и суд — какое-нибудь решение да примет. А вы и, допустим, ваши друзья, исходя из тех же фактов, примите другое. Будете в такой ситуации признавать решение суда? Или нет?

В общем, мне кажется, что в плане ощущения, что мир вокруг тебя в порядке, любое решение любого суда — хуйня на постном масле. Понятно, что иной механизм пока как-то не поспел, а потому решения по многим вопросам, принятые судом, ещё долго будут своего рода императивной истиной при поддержке милиции и службы приставов, но из поля общественных обсуждений этот миф хорошо было бы уже убрать. «Суд решил — значит (не)виновен» — это чушь. Суд решил — значит суд решил. Ну и система по его решению попробует всё исполнить. Для себя же каждый всё равно решает сам. И ссылка на решение суда — это отмазка перед самим собой и природой. Гнилая. На информацию и логику — более или менее, можно смотреть, обсуждать, думать. На решение — долой. Во всяком случае, в плане утверждения истины между «суд решил» и «вася решил» нет разницы.

Государство изменяет измену

Государство продолжает охуевать, наглеть и всё жёстче совать свою грязную железную лапу не в свои дела:

Законопроект, который рассматривал комитет, был официально внесен правительством (депутаты, впрочем, говорят, что настоящим инициатором закона является ФСБ), он предлагает максимально расширить круг лиц, которые могут стать изменниками и шпионами, а также максимально широко трактовать само понятие измены Родине.

Так, например, под понятие «государственной измены» по новому закону попадает разглашение гостайны не только иностранным государствам и организациям, но еще и международным организациям и их представителям, а также «оказание финансовой, материально-технической, консультационной или иной помощи иностранному государству, международной либо иностранной организации или их представителям в деятельности, направленной против безопасности РФ, в том числе ее конституционного строя, суверенитета, территориальной и государственной целостности».

Поправки к законопроекту, которые предложил сегодня думский комитет перед вторым чтением, не меняют сути законопроекта, расширяющего понятия госизмены и шпионажа.

В частности, в статье УК «Государственная измена» останутся предложенные правительством изменения, предусматривающие уголовное наказание за предоставление «финансовой, материально, материально-технической, консультационной или иной помощи иностранному государству, международной либо иностранной организации или их представителям в деятельности, направленной против безопасности РФ», однако исчезнет фраза о том, что таковой может считаться деятельность, направленная «в том числе против ее конституционного строя, суверенитета, территориальной и государственной целостности».

Сейчас госизменой считается «выдача гостайны либо иное оказание помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности РФ», однако в действующем законе никак не уточнялся тип этой «помощи».

Нарушение новой, более конкретизированной, но все равно достаточно расплывчатой нормы будет, как и раньше, караться лишением свободы на срок от 12 до 20 лет, а также денежным штрафом. (http://www.gazeta.ru/politics/2012/10/18_a_4816933.shtml)

По этому поводу хотелось бы напомнить: измена — нормальное состояние современного человека. Ибо человек изменяется и изменяет всё вокруг себя. Что же касается государства, то человек, не связанный с ним договорными отношениями, то есть не являющийся государственным служащим, чиновником, военным и прочая, в принципе не может как-то этому самому государству «изменить». Что же до тех, у кого таковые договорные отношения имеются, то единственной разумной мерой государства в отношении тех, кто каким-то образом сотрудничает с другими государствами и иного рода корпорациями, этому государству не нравящимися, был бы разрыв тех самых отношений, т.е. увольнение с гос. службы. Всё. В конце концов, если менеджер самсунга проконсультирует менеджера LG, его, понятное дело, могут уволить без выходного пособия, но не посадят же. Чем государство лучше самсунга? Глупый вопрос, да. Потому что все понимают, что государство хуже самсунга.

Ну и ещё немного об измене: http://blog.yatsutko.net/722

За равноправие в языке

Прочитал в новостях:

Уголовное дело по статье «вандализм» возбуждено по факту осквернения двух православных храмов в центре Москвы, сообщили РИА Новости в пятницу в пресс-службе столичного главка МВД РФ.

Два православных храма были осквернены в ночь на 4 октября в Центральном административном округе Москвы — вандалы спилили крест перед храмом святителя Николая Чудотворца в Покровском (Бакунинская улица, 100) и нанесли на стену храма Покрова Пресвятой Богородицы в Рубцово (Бакунинская улица, 83) кощунственную надпись.

«Уголовное дело возбудили по статье 214 УК РФ (вандализм)», — сказал сотрудник пресс-службы.

В течение 2012 года в России произошел ряд событий, направленных против конфессий и религиозных чувств верующих. Так, девушки из панк-группы Pussy Riot устроили хулиганскую акцию в центральном соборе Москвы, по стране прокатилась волна осквернения икон и церквей, а также спиливания православных крестов. Отсюда: http://www.ria.ru/incidents/20121005/766673841.html; курсив мой — Д.Я.

Считаю, что светским журналистам следует выбирать более нейтральные слова и выражения, без религиозной составляющей в семантике. Мы ведь не пишем: «…осквернение двух жилых домов: перед одним спилено ограждение клумбы, на другой нанесены кощунственные надписи». Слова «осквернение» и «кощунственные» имеют смысл только в сакрализованном дискурсе. Но у нас светская страна, церковь — это просто здание, крест — просто малая архитектурная форма. Спилен крест? Ок, так и пишите. Надпись? Какая надпись? Или приводите её текст, или, если стремаетесь, пишите просто — «надпись». Говоря же о «кощунстве» и «осквернении» в обычной новостной заметке, причём не цитируя какого-нибудь попа, а говоря так от себя, вы будто бы предполагаете, что религиозное, сакрализованное восприятие действительности обязательно или, как минимум, обычно и для вас, и для ваших читателей. Более того, распространение так окрашенных текстов («дело по факту осквернения») внушает людям иллюзию, будто церковь и крест в правовом отношении как-то отличаются от магазина и декоративной решётки. А это не так. Если, конечно, мы хотим, чтобы наше государство двигалось в сторону светскости и демократичности, а не мракобесия и красивого пиздеца.