CategoryЛитература

Пропаганда гомосексуализма, педофилии и суицида

Пацаны, а вот скажите мне: в свете последних инициатив бешеных госпринтеров книги Жана Жене у нас теперь тоже запрещены? А повесть Михаила Кузмина «Крылья»? Роман Сологуба «Мелкий бес»? А мелика Сапфо? Спектакли Виктюка? Свеженький фильм Медема «Комната в Риме»? Классический «Всё о моей матери» Альмодовара? Роман Чака Паланика «Невидимки»? «Том Стволер» Даррена Кинга? «Сирепые калеки» Тома Роббинса? «Я люблю Будду» Хилари Рафаэль? Запретна ли книжка Пепперштейна «Свастика и Пентагон»? Роман Владимира Сорокина «Сердца четырёх»? Роман Пелевина Empire «V»? Запретят ли «Ромео и Джульетту» Шекспира и её многочисленные экранизации и театральные постановки? Будут ли запрещены «Сто лет одиночества» и «Осень патриарха» Г.Г. Маркеса? Запретят ли «Город в степи» советского классика Серафимовича? Можно ли будет гражданам России читать книги Уильяма Берроуза, особенно роман «Города красной ночи»? А «Бегом с ножницами» его однофамильца (или родственника?) Огюстена? Запретят ли фильм Эндрю Биркина «Цементный сад»? Фильм Foxfire с молоденькой Анжелиной Джоли? Фильм Леонтины Саган «Девушки в униформе» и фильм Гезы фон Радваньи с таким же названием и с Роми Шнайдер в главной роли? Фильм «Особая дружба» Деланнуа запретят? Или нет? «Табу» Осимы, который про молодого самурая Кано Садзабуро, тоже будет нельзя? Запретят ли роман Кортасара «Выигрыши»? Повесть Улицкой «Сквозная линия»? Фильм «Элиза» с Ванессой Паради? Фильм «Fucking Åmål» («Покажи мне любовь»)? Фильм Гаса ван Сента «Слон»? Фильм Тодда Солонза «Перевёртыши»? Творчество Юкио Мисимы? В частности, например, его рассказ «Патриотизм», подробно описывающий ритуал харакири, и роман «Исповедь маски» — о гомосексуальности? Запретят ли книги Иэна Бэнкса, например, «Осиную фабрику»? Запретят ли «Лансароте» Мишеля Уэльбека? «Первую любовь, последнее помазание» Макьюэна? «Жёлтые глаза» Жака Шессе? Мемуары Анаис Нин и снятые по ним фильмы «Дельта Венеры» и «Генри и Джун»? Будет ли запрещён роман Хайнса «Рассказ лектора»? Канадский фильм «Лучше, чем шоколад»? Американский «Клуб «Shortbus»»? Российский «Шапито-шоу»? Австралийский «Бродяжничество»? Французский «Не избави нас от лукавого»? Замечательную «Запретную зону» Эльфмана — тоже запретят? Или как? «Красоту по-американски»? «Кентерберийские рассказы»? «Досье на 51-го»? Станет ли преступлением распространение (особенно среди школьников, например) эпопеи Розова о Меганезии с её яростной ненавистью к исламу и пропагандой отсутствия всяческих сексуальных ограничений? А как быть с романом Евгенидиса «Средний пол»? Там, во-первых, инцест на инцесте, во-вторых — секс-театр, а в-третьих, наконец, пропаганда идеи, согласно которой двумя полами мир не исчерпывается, есть жертвы генетических мутаций, и им тоже хочется секса. Традиционным-то секс с такими людьми уж точно не назовёшь. Запретят ли тысячи других книг и фильмов? В конце концов — «Что делать» Чернышевского и «Анну Каренину» Толстого? Наконец, запретят ли Ницше — за его «мысль о самоубийстве — могучее утешение»?

Если да, как быть, скажем так, со связностью культурного контекста? И как этот запрет, предполагается, будет работать? Интернет же, всё такое.

А если не запретят, то почему?

Христос-дитя и бездумные взрослые

Работая над постом о непривычных изображениях Мадонны, я вспомнил об одной гравюре, репродукцию которой видел довольно много лет назад в книге Ллойда Демоза «Психоистория». Книга хоть и небесспорная, но интересная. Демоз в ней доказывает, что не только личные характеры и привычки, но и то, что называют национальным характером, и вся политика, все войны и т.п. коренятся в драме рождения, пре/перинатальных переживаниях, а также во всякой фигне, которой люди подвергаются в раннем детстве. В качестве иллюстрации подобного рода фигни Демоз приводит гравюру Ганса Бальдунга Грина 1511 года. Вот эту:

Ханс Бальдунг Грин. Святое семейство

Ханс Бальдунг Грин. Святое семейство

Здесь изображены Дева Мария, младенец Иисус, за стенкой, вероятно, Иосиф, а также святая Анна, мать Марии, т.е. бабушка Иисуса. Последняя, как видим, играет с гениталиями младенца. В христианской иконографии, в общем, случается изображение Обрезания Господня, где над гениталиями Христа тоже производят кое-какие манипуляции, но то обрезание, религиозный обряд. Да и то его изображают, скажем так, не слишком часто. Здесь же в теребленьи божьей пиписьки нет никакого видимого смысла, чистое баловство, эдакое тетешканье над несколько выступающей частью. В общем, подумаем, насколько трепетно христиане относятся ко всему, что связано с Христом (вплоть до утверждений a la «принцессы не какают»: «Вы говорите, что пьёте ту же воду, что пил Христос, а следовательно утверждаете, что Он — мочился! Вы богохульствуете!» — Это сцена из романа К. Комбаза, но она вполне могла бы случиться и в реальности). И вот, несмотря на это трепетное отношение, игра с младенческими гениталиями Богочеловека попала на гравюру (аж в 1511 году), и гравюра эта дошла до наших дней. Какой из этого можно сделать вывод? Подобного рода игры были настолько в порядке вещей (своего рода каталогизация частей: «где тут наши ножки, где тут наши ушки» и так далее), что ни страх Божий, ни что-либо ещё не заставили гравера подумать, что тут что-то не так, равно как не заставили никого на протяжении пяти веков как-то оттиски и репродукции этой гравюры изничтожить. То есть, с гениталиями младенцев всё это время, видимо, забавлялись если не чуть менее, чем все, то во всяком случае много кто.

Согласно Демозу, ребёнок в нежнейшем возрасте подвергается разнообразнейшим манипуляциям со стороны взрослых. При этом только малая их часть продиктована заботами о ребёнке, а большая является проекцией каких-то желаний и побуждений самих взрослых. Часто эти манипуляции весьма жестоки, но даже самые на вид безобидные, но при этом, скажем так, не соответствующие потребностям ребёнка в его возрасте, могут потом всерьёз аукнуться на мозгах. Говоря грубо: сначала всякие святые бабушки ради забавы теребят младенцев за выступающие части, а потом эти младенцы вырастают, основывают мировые религии и устраивают мировые войны.

Если подумать, сколько раз за то время, пока ребёнок совсем ещё не знает мира и совершенно зависим от взрослых, последние различными способами безжалостно поворачивают ему башню, становится понятно, почему столь многие в итоге вырастают с напрочь сорванной резьбой.

Вот ещё замечательный пример из Демоза:

[…] шутка, разыгранная над шестилетней девочкой кардиналом Мазарини и другими взрослыми в 1656 году:

«Однажды он посмеялся над ней за то, что она сказала, что у нее кавалер, и в конце концов упрекнул, что ома беременна… Время от времени они расширяли ей платье и убеждали, что она действительно затяжелела, и живот растет с каждым днем… Когда подошло время рожать, она утром обнаружила у себя в постели новорожденного ребенка. Вы представить себе не можете ее удивление и горе при виде ребенка. «Такое, — сказала она, — пока не случалось ни с кем, только с Девой Марией и со мной, ведь я не почувствовала никакой боли». Ее приходила утешать королева и предлагала быть крестной, многие приходили поболтать с ней как с роженицей, только что разрешившейся от бремени».

Я однажды десятку почти взрослых молодых парней в постели по живому ёжику ночью подложил — и то они в результате чуть не свихнулись все вдесятером. А тут шестилетняя девочка. И такой клин в мозг. Всё-таки люди — ужасно злобные пидарасы.

А «Психоисторию» — почитайте.

Ночь тягуча

Пытаюсь в метро и в постели читать «Ночь нежна» Фитцджеральда. Идёт с трудом. Какие-то унылые бессмысленные хипстерские топтания, утяжелённые чрезмерным вниманием автора к пейзажным и портретным описаниям. Пока не ощутил от этой книжки и капельки удовольствия. Зачем читаю? Ну, она второй раз мне под руку попалась. А, нет, третий. Предыдущие два раза я вообще не смог продраться через тягомотнейшие первые странички с описанием, прости господи, пейзажа, интерьеров, а также внешнего вида двух героинь и нажал «Вернуться в библиотеку». В этот раз решил быть умнее и просто пролистал первые страницы, перейдя сразу к беседам на пляже (а потом и других местах). И в этот раз увяз уже в этих беседах. Как в болоте. Вот уже восьмая глава, а ничего, даже отдалённо похожего на интерес, во мне этот текст не родил. «А мы вас узнали…» «А я влюбилась…» «А что я видела на втором этаже…» «А будет дуэль…» Тьфу, пустобрёшество какое-то сплошное. Но зато мне стало интересно другое: как автор не уснул сам от скуки и не бросил писать всю эту хрень на первой странице? А на второй? А на седьмой? Десятой? Даже увлекательнейшие вещи бывает чрезвычайно скучно записывать. Потому что, ну, ты же уже придумал фразу, уже её внутри себя проговорил, то есть, самому главному читателю — себе — она уже известна. Не стараться же ради каких-то других людей. Но потом думаешь, что, может быть, жене или близким друзьям, ну, тем, кто не совсем другой, так сказать, это было бы, наверное, тоже интересно прочитать, и всё-таки заставляешь себя. В конце концов, если что-то совсем увлекательное, иногда можно его и второй раз про себя проговорить с удовольствием. А тут — унылейшая какая-то чепуха ни о чём. А автор всё пишет и пишет. Да он просто герой какой-то, этот ваш Ф.С. Фитцджеральд! Просто, можно сказать, гений. Жду, что со страницы на страницу должно случиться то, ради чего, собственно, всё это вот так вот героически размазывается. Правда, подозреваю, что не дождусь.

Андрей Колотилин. Батальоны просят огня

утром не в ночи слышно, как стрекочут сверчки
наполняя тишину стрекотанием.
слышно, как резвятся бокоплавы-рачки,
и батальоны заняты братанием.
насекомые — такие жестокие!
их лица как росы вода.
они шмыгают в разные стороны, стоокие,
умирая к зиме, но не навсегда.
умирают вместе с тела моего трупом,
предаваясь земле исступлённо.
елозя по липкой от крови земле пупом,
ползу умирать приземлённо.
хотелось бы мне, чтобы выглядело всё иначе,
но для этого нужна верёвка.
я висел бы, а не лежал бы в траве, покачиваясь,
казнью казнённый благородной.

Владимир Маяковский. Несколько слов обо мне самом

Я люблю смотреть как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гроба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор
и с каплями ливня на лысин купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу бежал,
хитона оветренный край
целовала плача слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть
«Солнце!»
«Отец мой!»
«Сжалься хоть ты и не мучай!»
Это тобою пролитая кровь льется дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни!
Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!

Загадка

Случайно оказавшись под рукой, эти два продукта вместе напомнили мне одно произведение одного знаменитого поэта русского Серебряного века. Кто угадает, какое?

Ваше и моё

Сегодня один человек в ФБ заметил, что ощущает серьёзную разницу между собой и теми, кто родился после 71-го. Между прочим, он употребил выражение вроде «мы, искренне полюбившие Ремарка». И вот тут я тоже почувствовал. Но с другой стороны.

Да, я тоже обращал внимание, что довольно остро чувствую разницу между собой и теми, кто родился, грубо говоря, до 1970-го. Например, они, будучи преподами, на лекциях горячо шпарили по учебнику про Барбюса и Чернышевского, но в кулуарах всегда честно признавались, что всерьёз ни того, ни другого не принимают. «Вот Ремарк, Ахматова, Шукшин…» Блять, ребята, Барбюс реальнейше крут. Гиперкурт. Он как Жан Жене, только круче. А Чернышевский так и вовсе велик. И не потому, что Набоков и «Дар», и уж тем более не потому, что программа и коммунисты, а сам по себе. А вот Ремарк ваш — скучища, Ахматова — манерная зануда, а про Шукшина и вовсе говорить не хочется, попросту враг.

Ну да, вы ещё по Хемингуэю пёрлись, но что вы в нём видели, в Хемингуэе? Что-то эдакое западное, судя по вашим рожам, что-то, как вам казалось, экзотически несоветское. Да, собственно, и всё. Да о чём говорить вообще…

Дело, конечно, не в годе рождения. Так, мелочи. Забейте.