CategoryОбо мне

Мой Крым

Я в Крыму был несколько раз в детстве. Помню с тех пор мало. Помню, в Ялте, во дворе у бабушки, дальней-дальней родственницы, у которой мы останавливались, мне показали зелёный горошек. Я стал расщёлкивать стручки и есть его. Вскоре мне стали попадаться стручки с зёрнышками не круглыми, а длинноватыми и изогнутыми. Мне тогда было лет пять, наверное, или меньше, может, четыре, о фасоли я не знал. А потому решил, что передо мной просто какой-то особенный горох. Сильно блевал. Собственно, ничего больше о той поездке не помню. Только большой тенистый двор, оплетённый виноградом и вьюнком, двухэтажный дом с террасой в боковом зрении, стручки с вкусными горошинами, потом вот эти странные бобы, странный неприятный вкус и нескончаемая выматывающая рвота.

В следующем году или через год, не знаю точно, я опять был в Ялте. И из той поездки у меня тоже одно единственное воспоминание. Возле пляжа была какая-то открытая кафешка, в которой были сосиски. Я сосиски на тот момент пробовал всего пару раз, потому что они были дефицит, но уже успел сильно полюбить. Я о них, можно сказать, мечтал. Упросил тогда бабушку и тётю стать в очередь (очередь была неимоверно длинная), стоял вместе с ними, под солнцем, очень долго, было очень плохо, хотелось есть, кружилась голова, было жарко, очередь не то что не заканчивалась, а, казалось, не двигалась. Наконец, когда я уже потерял всякую надежду и вообще еле стоял на ногах, мне протянули бумажную тарелочку с двумя сосисками и горкой гречки (гречка у нас тоже была дефицитом, я её тоже ел редко и очень любил), я взял её, пошатнулся и выронил. Мои сосиски ради которых я столько вынес, упали, и на них налетела стая сизых голубей. Голуби за несколько секунд у меня на глазах расклевали сосиски и, широко раскрывая клювы, протолкнули их большими кусками с свои ненасытные глотки. Вот эта сцена — голуби, быстро, нагло и суетливо жрущие мои сосиски, — второе моё воспоминание о Крыме.

Из той же поездки третье воспоминание — белый павлин. То есть, тягостная жара, сливающееся в безразличную тьму бессмысленное ярко освещённое пространство, день за днём часы каких-то бессмысленных тяжёлых перемещений с непонятной целью, и вдруг посреди всего этого яркое прекрасное пятно — белый павлин.

Больше ничего из тех двух поездок не помню. В семейном архиве сохранились фотографии, где я, тогда совсем ребёнок с совершенно золотыми курчавыми волосами, позирую в белом костюмчике с капитанской фуражкой, сохранилась киноплёнка, на которой я кидаю куда-то какие-то камни — ничего этого я не помню, для меня это всё документы о каком-то другом мальчике. Я помню только три ярких пятна: тошнота из-за фасоли (много лет потом не мог начать есть эти бобы, потому что само их появление в моей жизни было связано со страданием), утеря вожделенных сосисок и их пожирание голубями, белый павлин. Всё.

Чрез несколько лет мы ещё плавали с родителями на пароме «Крым — Кавказ» и посещали в Керчи Аджимушкайские каменоломни. Из этой поездки мне запомнилось, как все что-то бросали чайкам с парома, я порылся в карманах, нашёл гайку, бросил — чайка на лету проглотила её. С этого момента меня слегка беспокоила совесть, я не то чтобы переживал за чайку, но всё же размышлял, стоило ли мне кидать ей очевидно несъедобный предмет, а потому ничего вокруг не замечал. Из этой рефлексии я ненадолго вынырнул, когда нам показывали изрешечённый пулями и осколками остов вагона, оставшийся со Второй мировой, потом опять пустота, а потом собственно каменоломни: пещера и пещера, скучно. Но тут экскурсовод, чтобы мы представили, как чувствовали себя бойцы в этих каменоломнях, выключает свет. Становится темно. Совершенно темно. И довольно надолго. Пока не зажгли свет, надо было просто стоять, ждать и вглядываться в темноту. Никаких особенных эмоций я по этому поводу не испытал, но момент запомнил.

Вот и весь мой Крым. Испытываю ли я к этой местности какие-то чувства? Зудят ли по Крыму мои имперские рефлексы? Да как-то, в общем, не особенно.

Антинародные гуцулы и подозрительные вышиванки

Гуцулы

“Русские и украинцы — один народ, разделённый алчными политиками и дурными обстоятельствами”. Так ведь нам всё время говорят, да? В очередной раз прочитав что-то такое в лентах, вспомнил вдруг одно детское впечатление, которым сейчас с вами поделюсь.

Когда я был маленький, разные “Весёлые картинки” и другие детские журналы и книжки, особенно, так сказать, научно-популярные гуманитарной направленности, очень любили публиковать рисунки представителей многочисленных национальностей Советского Союза в народных костюмах. Зачем они это делали, если стояла задача формирования “новой исторической общности — советского народа” и преодоления национальных пережитков, я не понимаю. И тогда не понимал. Думаю, среди коммунистов СССР просто всегда было множество тайных сторонников прекращения этого великого социального эксперимента. А может и просто дураков, чьё желание похвалиться числом (“Ага! У нас больше ста народов и народностей!”) не душилось на корню разумными соображениями о вреде любого лишнего напоминания о национальном. Как бы там ни было, народные костюмы, усреднённые, условные, доведённые до состояния знака “Народ номер N”, публиковались тут и там.

И среди прочих народов дружной советской семьи (временной, как выяснилось позже) то и дело рисовали чувака то в пиджаке, то в гусарском ментике, то в отороченной мехом расшитой жилетке, в шляпе чуть ли не с пером, с украшенной золотом то ли тростью, то ли трубкой, то ли топориком, с кучей каких-то узорных финтифлюшек и т.п. Под чуваком обычно было написано: «Гуцул».

Гуцулы — это такие подкарпатские украинцы. Т.е., такие украинцы, которые дальше всего от русских. И вот смотрелся этот самый гуцул в общем ряду советских народов всегда как-то дико чуждо. Для других ведь иллюстраторы почти всегда выбирали самый-самый беднейший вариант национального костюма. Если это были узбеки, то не в расшитых золотом халатах, а в простеньких полосатых, лишь бы у тёлки сто косичек было. Если русский, то и вовсе — простая рубаха, подпоясанная чуть ли не пеньковой верёвкой, штаны да лапти. А тут, блин, шляпа! Какой же это народ, если он в шляпе?! И вышивки все эти безудержные, и тесёмочки узорные. Не наш, в общем, человек. Ещё иногда так рисовали молдаван. Но гуцулы даже на их фоне выглядели какими-то слишком уж яркими.

И вот мне думалось: ведь народные костюмы придуманы не сейчас. Они ведь придуманы ДО революции. А раз эти самые гуцулы до революции вот так могли себя украшать, значит, им до революции было хорошо? То есть, это была не их революция? Она им была не нужна? Точно не наши люди, чуждый элемент.

Особенно укреплялся я в этой мысли, когда видел в кино деревенский праздник в какой-нибудь Венгрии, Австрии или даже Германии: гуцулы из «Весёлых картинок» гораздо более походили на сытых зажиточных ухоженных крестьян Европы, нежели на знакомых нам по кинематографу крестьян нашей деревни, где даже кулак выделялся разве что рубахой в горошек да тоненькой цепочкой на потёртом замызганном жилете.

Гуцулы были для меня явлением классово и культурно чуждым, привнесённым и выпячиваемым исключительно ради числа.

Нет, понятно, что и представители вполне себе формально низовых сословий других народов тоже бывали зажиточными и могли выглядеть — что те бояре. Но ни «Весёлые картинки», ни книжки о том, как радостно живётся семье народов в СССР, об этом не писали. И фотографий соответствующих не публиковали.

Вот таких фото я в детстве не видел, во всяком случае, не помню.

Крестьяне Боровского уезда Тульской губ. Фото А.О. Карелина 1870 г.

А если бы увидел, решил бы, что это боярские жёны, какой-то чиновник и мальчик из трактира. Откуда боярские жёны в век фотографии, я в раннем детстве, возможно, не задумался бы, а позже решил бы, что это провинциальные дворянки оделись retro. Мысль о том, что это крестьяне Боровского уезда Тульской губернии, мне и в голову не пришла бы. Потому что наши крестьяне — вот такие:

Крестьянская семья из д. Ярки Енисейского уезда в праздничный день

И на фоне вот этих наших крестьян вот такая гуцулка:

Подкарпатская Русь. Ива: замужняя крестьянка в праздничном наряде

Ну вы же понимаете, что человек, с раннего утра до поздней ночи пашущий за гроши, которых едва хватает на чёрный хлеб, на злого барина, просто физически не может иметь времени, чтобы вот так вот расшить одежду и уложить причёску. А откуда деньги на такое количество бус? И что вообще за вид? Что-то среднее между европейской дворянкой до XVII века включительно и цыганкой.

Ладно. Хватит пока про гуцулов. Ещё такое иногда мелькавшее на картинках явление как «украинские казаки». Нет, понятно, что русские казаки тоже случались зажиточные и т.п. Но даже на их фоне украинские выглядели слишком уж богатыми и франтовитыми. Того, что украинские казаки и русские казаки — это несколько разные явления, да и главенствующие в культуре образы их формировались в разное время, я тогда не понимал. Однако вот это — точно был не наш человек:

К.Е. Маковский. Запорожский казак. 1884

И, наконец, собственно украинцы. Даже в самом аскетичном виде, представлявшемся детскими книжками и журналами, украинский мужской костюм содержал вышиванку, а женский — расшитый передник и рубаху с расшитыми рукавами. Мне это виделось переходным явлением между гуцульской очевидно чуждой избыточностью и нашей русской бедностью. Т.е., украинский крестьянин не казался, в отличие от гуцула, классово чуждым бездельником в шляпе, но время на то, чтобы расшить мужу рубаху, а себе целый передник, у его жены явно было — не таскалась она ещё с ночи с коромыслом, не несла потом, едва рассветёт мужу, который уже пашет, завтрак, не бежала затем доить единственную худую полумёртвую корову, а после на барский огород — чужую землю голыми руками полоть.

Нет, потом, став постарше, я тоже на довольно долгое время попал под идеологическое клише — «русские и украинцы — один народ». Но временно. Сейчас я считаю, что и сами по себе украинцы далеко не один народ, и русские — не один народ, и вообще все эти ваши любые «народы» — условность и говно.

Размышления по мотивам сновидения

Снилось, что где-то на деловых переговорах меня какими-то хитрыми манипуляциями заставили пить гранулированный чёрный индийский чай, вроде того, что в позднем СССР считался крутым и вкусным дефицитом и продавался на избирательных участках в качестве поощрения квазиэлекторальной активности граждан. Я долго юлил и аргументированно пытался доказать, что это пить нельзя, но в конце концов пришлось сделать глоток или два. Меня перетряхнуло — и я проснулся с ощущением ужаса.

Вообще всякий раз, как я под влиянием друзей в ленте или идиотизма и мерзости нынешних управителей нынешнего государства начинаю слегка тосковать по СССР, организм подбрасывает мне что-нибудь физиологически отвратительное или физиологически же невыносимо тягостное о советском прошлом. У меня хороший организм: помнит важное и не скрашивает этих воспоминаний даже памятью об энергии и возможностях молодости. Так однажды мне всю ночь снилось мучительное желание съесть кусочек мяса или колбасы. Это желание оттуда, из детства. Я во сне сидел перед тарелкой полтавки (очень вкусной полтавки) и видеть её не мог. Весь мозг был заполнен желанием мяса, его запахом, а также пониманием, что мяса сегодня скорее всего не будет. И завтра, и послезавтра. А если и будет, то маленький кусочек, к которому непременно положат много ненавистного гарнира. Или одно колечко поджаренной колбасы. И тоже много гарнира — для сытости. И не сейчас. Потому что сейчас только каша. Проснулся тогда с полной головой мясного желания и с облегчением выдохнул его, как только пришло понимание, что уже не сон, что колбасой я теперь всё больше брезгую, что за хорошим мясом надо идти аж пару кварталов, ах, с ума сойти, какие мучения, а если меня сегодня устроит не очень хорошее (т.е., всего раз в сто лучше, чем самое лучшее, о каком только мог мечтать в детстве), то всего половину квартала, что цитрусовые, ради которых тогда приходилось ждать Нового года, теперь покупаются ежедневно килограммами в качестве дежурного перекуса или малозначимого дополнения к тому же мясу, что, хм-хм, а не поесть ли мне нынче ради разнообразия и правда какой-нибудь каши, что, чёрт побери, это большое счастье — не хотеть мяса, не хотеть колбасы, не хотеть цитрусовых, не хотеть шоколада (даже с кайенским перцем, даже с лепестками фиалки, даже с макадамией) уже года два, испытывать тошноту от воспоминаний о самом лучшем чае детства и ужас — если о подсохшей копчёной колбасе с майонезом. Не помнить вкуса майонеза — прекрасно. Счастье — устать от красной рыбы. Радость — иметь возможность вообще не есть хлеба и макаронных изделий. Ну а досмотр в аэропорту, например, дорогущие авиабилеты на внутренние рейсы, дебильнейшие законы, издаваемые олигофреническими депутатами, — это да, это всё есть. Но, как бы, то, что сейчас плохо, не означает, что, условно, тогда было хорошо. Просто, вполне хорошо ещё не было. Грубо говоря, не назад надо тосковать, а вперёд идти. Где-то так.

Нарочно не придумаешь

Несколько минут назад в мою больную ногу врезалось дитя на трёхколёсном велосипеде, а его, вероятно, отец, пытаясь, то ли поймать его, чтобы не упало, то ли оттащить от меня поскорей, то ли вообще запоздало предотвратить столкновение, споткнулся, упал, опрокинул ребёнка с велосипедом и врезался мне в ногу головой! И это было так больно и неожиданно, что мой организм среагировал быстрее, чем я успел что-то сообразить, и с резкого замаха перепоясал несчастного родителя по голове завёрнутой в полиэтиленовый пакет ветчинной колбасой, которую держал в правой руке. И, наконец, финал: ревущий ребёнок подскочил к ошалевшему и пытающемуся встать чуваку и с криком «Я маме расскажу» пнул его ногой. Пиздец. Потом минуты две друг перед другом извинялись. Кроме ребёнка. Когда чувак сказал ему, чтобы он извинился перед дядей, ребёнок мне тоже обиженно сообщил, что он маме расскажет. Ёбаный пиздец. Не ходите по улицам. Там опасно.

Половые треугольники

Сегодня в налоговой опять несколько секунд тупил перед туалетами, разглядывая треугольники. И так всегда — в кинотеатрах, в кафе, в торговых центрах — везде, где мужской и женский туалеты обозначены треугольниками, направленными вверх и вниз. Чтобы вспомнить, что треугольник вверх — это юбка, сообразить, что в общепринятой мифологии принято считать, что юбка есть нечто, что должно ассоциироваться с женщиной, и методом исключения понять, что второй треугольник — это что-то мужское, всегда нужно время. Видимо, в изучении иероглифов у меня не было бы никаких шансов. Разве что они были бы логичнее, чем вот это. Во-первых, почему треугольник, расширяющийся вниз, — юбка? Бывают же и узкие юбки. И вообще всякие хитрые. Во вторых, почему юбка — это женщина? Заморочки по гендерной привязке тех или иных предметов одежды всегда удивляли. Ну, то есть, да, мужчины носят юбки достаточно редко, но ведь женщины носят вообще всё. И потом, одежда в моей системе мира до такой степени мало имеет отношения к полу (она ведь одежда — надел, снял, купил, выбросил, подарил, потерял, сносил, вкусы поменялись), что я никогда сразу не вспоминаю, что эти треугольники имеют отношение к одежде. Первое, что приходит в голову, что треугольник остриём вниз — это пизда, а остриём вверх — хуй (и тут, ктстати, вспоминается цитата из Старджона об «идентичных половых треугольниках»). Но потом сразу же сомнение: в сортирах ведь ссут, а когда ссут, хуй, как правило, не стоит. Да и стоящий хуй можно изобразить по-разному: он ведь и расширяться к концу может. Да и вообще, напоминаю я себе, это не о сексе, как бы, а об испражнениях и отведении дурно пахнущих и привлекающих бактерии и мух нечистот за пределы активно эксплуатируемых пространств. Но тогда причём тут вообще пол? Пока я вот так размышляю, как правило, кто-нибудь заходит или выходит через одну из дверей, и это решает проблему. Если это не клининговый персонал, конечно, потому что они, как мы знаем, вхожи всюду. Продолжается это всё, конечно, не так долго, как я тут расписал, — секунды. Но всё равно всякий раз раздражает. Я вообще не раздражительный, на самом деле, но когда хочется ссать, нервы сложнее контролировать. Почему, раз уж так важно разделять гендеры в туалете, нельзя просто писать буквами? Пока русский язык таков, какой он сейчас, буквы «М» и «Ж» едва ли приведут кого-то в замешательство (хотя ещё в 70-е был анекдот про «медамов» и «жентельменов»). А за треугольники эти я бы убивал.

Идолы и кумиры

Я вот всегда всем говорю, что у меня нет и никогда не было ни кумиров, ни идолов. Ни в смысле некритично воспринимаемых авторитетов в какой-либо области, ни в смысле сакральном или либидозном. А вот после одной недавней беседы о литературе я ВНЕЗАПНО вспомнил, что такой кумир у меня на рубеже 1980-90-х годов был. Вернее — была. У меня даже её фоточка на стене висела. И это было типичное кумиротворение, алогичное почитание и восхищение с замиранием и сладостным трепетом. И вы в жизни не догадались бы, что это была за женщина, чью фотку я, как настоящий фанат, вырезал из журнала и водрузил над столом в своей комнате, даже мои ровесники не догадались бы, потому что это была не Сабрина Салерно, не Изабель Аджани, не Софи Марсо, не Анна Самохина, не Саманта Фокс, не Ванесса Паради, не Мадонна Чикконе и не Наташа Гусева, а была это — вы, блять, не поверите — Беназир Бхутто, премьер-министр Исламской республики Пакистан. Такие дела.

А фоточка висела конкретно вот такая, вырезанная из журнала то ли «Эхо планеты», то ли «Новое время», и даже качество фоточки было ровно вот такое:

Вы, наверное, не знаете…

Сегодня один профессор мне:

— А в 1953 году… Вы, наверное, не знаете, но в этом году умер Сталин…

Через пару минут:

— Был такой, Вы, наверное, не знаете, Трофим Лысенко…

Чуваки, я что — настолько хорошо выгляжу?