CategoryОбщество

ВЫ БУДЕТЕ НАС УГНЕТАТЬ И УБИВАТЬ! МЫ НАСТАИВАЕМ!

Невероятно забавный социальный момент: чем злобнее, агрессивнее, тоталитарнее метанарратив, чем больше у его высших адептов власти, чем меньше у них реальной ответственности, тем чаще все его адепты, включая случайных и малолетних, когда их уличают в чём-то злобном, антиэгалитаристском и т.п., норовят выставить себя самыми несчастными и угнетаемыми заиньками. При этом приводят такие до наглости откровенно издевательские примеры, что, в общем, видно сразу, что эти дряни думают на самом деле. А думают они примерно следующее: «Мы вас, тлю, как вертели на хую всякообразно, так и будем. А для тёмной хтонической массы, от которой хуй знает чего ждать в силу ённой хтонильности, мы придумали ебучую сказку, которая даже в обществе честно завершивших три класса на слабые трояки за отмазку не прокатит. Вы это понимаете, но нам срать. Жрите и радуйтесь, что вас, гуманоидов блядских, спящими не душат покамест».

Типичный случай. Женщина пишет о том, что большинство знакомых ей женщин в том или ином возрасте подвергались сексуальному насилию. И, блять, непременно в каментах объявится мужчина, который начнёт педалировать тему «посткоитального отказа как обвинения в изнасиловании». Вот же, мол, ситуация: сама набросилась, а потом не понравилось ей — теперь сажать, что ли, за это будут? Или даже не посткоитального, а что-то вроде «жена сама распалила, а потом у неё там мигрень, что ли, началась… что ж мне было — останавливаться?» И тут, как бы, дело даже не в том, что в первом случае речь о мифе, о какой-то ёбаной гипотетической хуйне, которая, если и случалась где, то уж точно не в этой стране и не с людьми, говорящими на этом языке. Дело не в том, что второй случай — это попытка тупого, блять, оправдания насилия, хоть и в семье между супругами (насилие не перестаёт быть насилием, если на пальце кольцо). Дело в том, что во втором случае, видимо, насильник, а в первом человек непричастный норовят выставить себя жертвами. И, как бы, с насильником понятно («а чего он лопатником светил? мне же таки больно было смотреть»), но почему с такой готовностью в подобные битвы кидаются непричастные, выставляя на щите дебильные мифические и полумифические примеры? Они реально боятся, что их ни за что, за то, что у женщины после ебли настроение переменилось, обвинят в изнасиловании и подвергнут репрессиям? Данунахуй. Мне-то не пиздите. Я вам скажу, чего они боятся. Они боятся, что угнетённая страта открывает рот не для того, чтобы принять в него хуй. Говорит она. А раз она, столько веков молчавшая, заговорила про изначилования, то она завтра, глядишь, и посуду мыть откажется? Бельё стирать? Поэтому надо как можно скорее если не сделать её виноватой, то, как минимум, занять бессмысленным спором с ебучими сомнительными мифами. Пока голова хуйнёй занята, может, тарелки-то на автомате и помоет.

Или вот ещё. Женщину не стали стричь в барбершопе, ибо, типа, «только для мужчин». И не то чтобы чисто мужской мастер не умеет завивать локоны и т.п. Ей надо было, допустим, в совершенно короткой причёске, вполне «мужской», подровнять виски или затылок. Машинкой. Ровно та хуйня, которую эти брадобреи регулярно делают мужчинам. Головы у мужчин и женщин примерно одинаковой формы. Какого хуя, казалось бы? Нет, я понимаю, когда меня не хотят брадобрить в некоторых очевидно заточенных под женщин парикмахерских, потому что не умеют бороду. Я понял бы, если бы в барбершопе отказались иметь дело с каким-нибудь хитрозавитым сплетением на голове. Но подровнять машинкой, ну чуваки! И что? Вот она пишт об этом, а в каменты приходят мужчины и спрашивают: «А в мужской туалет вас пускают? А в мужскую душевую?» И вот, блять, ну чуваки, ну при чём тут, блять, туалет? В туалете у людей часто обнажены чрезвычайно уязвимые части тела: гениталии. Эти части тела культурно связаны с коитусом, браком, близкими отношениями и прочей сложной хуитой. На них висит страшное количество страхов и комплексов. Разве что-то такое есть в, блять, парикмахерской? Даже если он называется барбершопом? Ну и потом, я лично неоднократно бывал свидетелем, когда женщины заходили и в мужскую общественную душевую, и в мужской туалет и были встречены там лишь стеснительными улыбками. Никто их оттуда не гнал. Потому что все знают, что в женском туалете всегда очередь, а уж голая женщина в мужской душевой это даже приятно. Мужчин, забрёдших по рассеянности в женскую душевую, чаще, конечно, встречают визгом и прогоняют. Ну так это понятно, почему. Потому что, как говорилось уже абзацем выше, множество женщин подверглись изнасилованиям, которые так или иначе ассоциированы с голым телом. С большинеством мужчин такого не было. нет, я знаю, что иногда и женщины насилуют мужчин, но именно иногда. То есть, это исключение, а не правило. А правило, к сожалению, понятно какое. Но я допускаю и такие варианты, когда и из мужского туалета или душевой женщину изгонят с истеричными воплями. Потому что, как уже говорилось, нагота — дело непростое в нынешней цивилизации. В принципе связанное с истерикой. Но, блять, парикмахерская, народ!.. Так почему же защитники барбершопа так упорно приводят в качестве контрпримера места с чувствительным обнажением? Да потому что их мужественность, патриархальность, их первое место в этом мире в сравнении с женщинами, их место угнетателя — для них чувствительно. Им нужны исключительные места, куда не пускают млечха, собак, нег… а, ну то есть женщин. Те слова были из другого подавляющего нарратива.

Ну и вообще. От адептов любой текущей распоряжающейся власти: «Дай вам волю — вы будете нас убивать». То есть, они не дают кому-то воли, держат в своих руках, в неволе людей держат, при этом обвиняют их в покушении на свою жизнь. Во-первых, как они это, блять, сделали бы из такого положения? Во-вторых, почему-то как раз от тех, кого вы держите в неволе, не слышно никаких слов об убиении. По крайней мере, когда там не пьют.

Дааа, вы любите выловить в условном кругу противного лагеря парочку сумасшедших, круглосуточно кричащих «Резать! Резать! Вешать! Вешать!», и предъявить за них всему лагерю целиком. В то время как там все настроены как раз просвещать и разъяснять.

Но вы просто сами очень хотите резать-вешать, потому только желания парочки сумасшедших и понятны вам среди всех желаний ваших врагов. Что, в общем, больше говорит о вас, чем о них.

Когда фашня пишет на стене, как бы от имени антифашистов, «Убей русского», она просто не понимает, что такое антифашизм. Фашне кажется, что если фашист русский и хочет убить нерусского, значит, антифашист должен быть нерусский и хотеть убить русского. А значит — убить его, а значит он жертва.

Господи, братцы, как же заебали все эти фашиствующие тоталитарные властолюбивые жертвы.

Иногда мне кажется, что они допросятся. У социума. У мироздания, блять. И с ними реально начнут делать то, что они используют в своих лживых и уродливых манипуляциях.

Возложение компоста

В фейсбучике сейчас тиражируют фоточки с какими-то гранитными фиговинами с написанными на них названиями так называемых городов-героев. И всё время особое внимание уделяют фиговине с надписью «Одесса», заваленной цветами и открытками, и фиговине с надписью «Киев», возле которой нет ни одного цветочка. При этом одни имеют в виду, что, мол, «так, Киеву, предателю, и надо», а другие: «Чем же деды-то, как бы там ни относиться к нынешним событиям, виноваты? Они-то родину защитили».

А я, глядя на эти фотки, вдруг понял, что ни разу в жизни не приносил цветы ни к каким памятникам. Вообще. Ни к историческим, ни к тем, что на кладбищах, ни к ситуативным, вроде забора посольства государства, на территории которого что-нибудь ёбнуло, или выхода из метро, возле которого кого-нибудь зарезали. Никогда не понимал этого действа. И, учитывая, что ни родителей, ни друзей, ни близких коллег никогда не замечал за чем-то подобным, вообще всегда считал, что цветы возлагают исключительно «официальные лица» и всякие не очень нормальные маргиналы с тронутым пропагандой умом.

Я понимаю — подарить цветы живому человеку. Это знак внимания. Цветы яркие, прикольные, смотреть на них радостно. С другой стороны, они не котёнок, например, и не создают дополнительных обязательств: их не надо кормить, поить, выгуливать, водить к ветеринару — их вообще можно, порадовавшись несколько минут оказанному вниманию, сразу выбросить. Очень удобная штука. И понятная.

Но к памятнику? Он, сука, каменный. Ну, на кладбищах иногда деревянный. Нафига к нему цветы? Украсить? Но когда возле памятника лежит гигантская куча растительности, похожая ботву, подготовленную для отправки в компостную яму, это нифига не украшает. Для украшения хватило бы специально нанятого дизайнера, который подкладывал бы к каждому памятнику по паре аккуратных свеженьких цветочков и сразу убирал бы их, когда начинали бы подвядать. Ну, или ставил бы какие-нибудь пиалки с головками орхидей. На усмотрение профессионала, так сказать.

Нынешняя ситуация с фотками фиговины с «Киевом» и фиговины с «Одессой», конечно, показывает, что многие несут цветы к памятникам, чтобы сказать нечто ныне живущим. Но зачем это невнятное символическое посредничество? Говорили бы друг с другом напрямую. Ясно формулируя, стараясь разобраться и докапываясь в итоге до экономических причин разногласий.

А цветы к памятнику? Какая-то унылая рудиментарная хтонь.

Вот вы когда-нибудь носили цветы к памятнику? А зачем?

Сытые люди

Люди сейчас сытые. Где-то, наверное, остались какие-то голодные, но вот всеобщего такого, как было в моём детстве, нету.

Когда я был мелкий, в городе не вызревали никакие фрукты на деревьях — всё обносили дети и подростки. Алычу съедали зелёной, абрикосы начинали есть зелёными и доедали едва начинающими зреть. Вишню съедали розовой (а ведь незрелая вишня — это вам не алыча, это невкусно). Когда начинали зреть грецкие орехи, все дети, подростки и молодёжь ходили по городу с чёрными руками, а скорлупа и зелёные оболочки валялись на асфальте повсюду. Про яблоки и говорить нечего: чуть дошло размером до сливы — съедено. Тутовые деревья в городе были, в основном, слишком высоки, потому тутовник на них вызревал, но когда он начинал падать, переспелый, его собирали с асфальта и ели сразу же, здесь же. Вызревало спокойно только то, что находилось в частных дворах за забором или на улочках в одноэтажных районах на окраинах, но и это всё потом собиралось рачительными хозяевами. Что-то съедалось, что-то, прости господи, закатывалось на зиму в виде варенья, компота, повидла или в виде ягод, перетёртых с сахаром. Ничего не оставалось на деревьях и по деревьями.

Прошло много лет. В прошлом году я несколько раз ездил по делам в МГУ. Там много яблонь вокруг растёт, вы знаете. Так вот, под этими яблонями лежал ковёр из яблок в четыре слоя — и никто их не собирал. Ни студенты, ни дети, ни бомжи, ни бабульки на продажу. Никто.

На днях шёл по улице в Щукино, увидел яблоню. Зима сейчас, февраль. А на ней яблоки висят. Так и не упали. И не сорвал никто. И не сбил.

Ладно, это Москва. В начале же я про Ставрополь рассказывал. Ок, вот вам про Ставрополь: уже лет десять, приезжая туда, замечаю, что почти весь урожай фруктов гниёт, вянет и сохнет на деревьях и под ними. Не только никто не объедает алычу и орехи, растущие безхозно в городе, — мало кто собирает вишню и сливу-венгерку (по-ставропольски — «черносливу»), растущие за заборами при частных домах. Оно зреет, падает, то, что упало, подметают. Дети сытые, люди сытые.

И ленивые.

Тутовник, божественный тутовник, божественный кизил стоят и сохнут, никому не нужные.

И я понимаю современных людей. Я сам такой. Скажем, хочу я помидоров. Иду за ними в магазин. И вижу, что фасованных на веточке нету. Есть только россыпью. Которые надо самому набирать в пакет, самому взвешивать, а если ночью, то ещё и самому морочиться с кассой самообслуживания. И что? Я сразу думаю: «Таких помидоров, чтобы сразу взять, бросить в ккорзинку, катнуть её до кассы и там подать кассиру, нету. Чёрт побери, да настолько ли я хочу помидоров, чтобы производить ради них столько движений? Всё это накладывание, взвешивание… Да помилуйте! Пусть спасибо скажут, что я вообще в их магазин пришёл. Возьму вот… скажем, маринованных шиитаке, которые тут за грузди выдают. Или филе медальон в лотке. Или помидоров же, но маринованных, в банке. Или вообще в кабак пойду».

Так и все.

Хорошо.

Дикие германцы и Рим

Состою в нескольких атеистических сообществах и регулярно страдаю от убожества дискурсивных практик тамошних виртуальных насельников.

Уровень их атеистических камланий недалеко ушёл (и чаще не вверх, а лишь чуть в сторону) от камланий религиозных. Отсутствие веры в личного Бога в обобщённой трактовке одной из популярных религий как таковое — при голове, набитой мифами иного рода, при стремлении с регулярностью ритуальных поворотов молитвенных колёс воспроизводить тупейшие и безграмотнейшие, пусть и антирелигиозные, мемы, при отсутствии научных знаний о мире, при неумении понять текст или сформулировать мысль — сомнительный плюс.

Всё время думаю: нужны ли нам такие союзники?

С одной стороны, они формально на нашей стороне, они способны к безудержному натиску, они могут цепляться к любой манифестации традиционных религий с маниакальным упорством. И эти качества, казалось бы, нельзя не ценить в условиях угрожающего усиления религиозных групп. Но глядя на них я представляю, как смотрит трибун латиклавий перед битвой на навязанных ему обстоятельствами в союзники германцев или аланов. О да, они союзники, они за нас, они нам нужны, а некоторые их военачальники даже хотят считаться римлянами, кто-то вон и фалеры напялил. И, да, сейчас они нам действительно необходимы. Но у них грязные свалявшиеся патлы до пояса, от шкур, которыми они себя укрывают, несёт козлищем, у их сёдел висят высушенные человеческие головы, а на шеях, прямо поверх фалер (кстати, с кого они их сняли?) — ожерелья из пальцев. Они орут, как резаные, не держат строй и постоянно дерутся друг с другом. И вот с этими людьми нам придётся делить плоды победы? Не в смысле трофеев, это как раз ради бога, в смысле — делить с ними постпобедный мир. Да хотя бы постпобедный пир, где они перепьются и станут задирать легионеров. Ну ладно, поначалу мы отдадим им побрякушки побеждённых и скажем, что ваше кочевье — вот за этой линией. Но нам придётся принимать их вождей, говорить с ними почти на равных. Не принимать и не говорить будет нельзя: это ведь будет и их победа, этот мир будет завоёван и ими. И мы, конечно, переживём ароматы их шкур и волос, беда не в них. Они, может быть, даже помоются и переоденутся. Но, как говорится, можно вывезти девушку из Урюпинска, но Урюпинск в девушке-то останется. И они привнесут в наш общий постпобедный мир свои дикие представления, свои ожерелья из пальцев в уме. Окей, они постепенно начнут считать себя римлянами, когда-нибудь станут во главе Священной Римской империи, которая со временем станет очень даже цивильной Германией, гораздо более даже цивильной, чем сейчас Рим. Но это будет через столетия. А сейчас это дикари, они рядом, и считаться с ними нужно начинать немедленно. Или не нужно? Но тогда нас разобьют почти такие же дикари. Почти такие же — с одной оговоркой: эти на Рим вообще срать хотели, они просто сотрут его с лица Земли. Поэтому приходится делить дикарей на наших (хотя бы потенциально) и совсем чужих. И нашим дикарям надо помогать. Надо с ними поддерживать контакт, общаться, дарить им мыло.

В этом, кстати, проблема любого «рамочного» движения — проблема массы. Принимающих рамки с полным осознанием, критично, всегда сопровождают массы, которые вроде бы и за нас, но так, на уровне написанных с ошибками полутора лозунгов. При этом внутри этих попутчиков — ад. И этот ад может вылезти наружу в любой момент. Как известно, стоило Моисею отвернуться, его попутчики немедленно соорудили золотого тельца. Стоило комиссару слегка проебать момент — крестьяне и матросы уже резали инженеров (за слишком господский вид) и разносили винные погреба. Но без матросов, без диких германцев, без сипаев, без туркополов — просто никак. Ну да, мы постараемся привить им революционную сознательность, почтение к Британской империи, дадим им римское гражданство, но глубины в этом не будет. В глубине будет продолжать клубиться мрачная хтонь.

И, в общем, хотелось бы дать всем образование, научить всех понимать, что и как устроено, научить писать и читать, наконец, как-то бороться со вшами. Но это потом, со временем. А враг уже перед нами, и лишняя тысяча пехоты и сотня конницы нужна прямо сейчас, немедленно. И мы вынуждены рисковать, принимая такое сотрудничество.

Все — вынуждены.

————————-

См. также: Урок полемического искусства http://yatsutko.net/868/

Кое-что о культуре публичной дискуссии

На давешнюю мою статью на сайте XX2 ВЕК об «оскорблении чувств верующих» поступило некоторое количество показательных откликов, некоторые из них стали триггерами азартных диалогов в различных сетевых сообществах. Ничего принципиально нового, в основном, все реплики типичны для данной тематики. И вот на некоторых типах реплик, регулярно выносимых на поверхность дискурса, бытующего вокруг семантического поля с ядром в области понятий «вера», «религиозные чувства», «оскорбление», хочется оттоптаться, так сказать, с мозгами в руках. Continue reading

Мой опыт как объекта дискриминации

Большинство доёбок школьных учителей ко мне по поводу причёски (см. https://www.facebook.com/yatsutko/posts/10204728930573009) класса до 8-го включительно имели корнем то, что я был кучерявым, причём не мелкими кудрями, из которых достаточно легко формируется такая весьма ровная шапка волос, а волнами разной конфигурации и вообще очень сложно. Кучерявые мои волосы казались большинству учителей «неаккуратными» по определению и постоянно. Я воспринимал это всегда примерно как расовую дискриминацию и отвечал люто и бескомпромиссно.

Кроме того, я высокий. Я и сейчас в любой толпе могу легко служить ориентиром, а многие мои знакомые, знакомясь со мной в своё время, первой фразой — вместо «Привет» или «Рад знакомству» — произносили: «Ебать, какой ты огромный». Так вот, этот рост, а также 46-ой с половиной размер обуви у меня — с двенадцати с половиной лет.

Мне и «взрослая»-то мебель, особенно в общественных местах, всегда куцевата, мне дверные проёмы часто низковаты, а представьте меня на школьном ебучем фанерном стульчике за дурацким школьным столом. Представили?

Ну, одежды на меня в советское время было не найти: детская была куцей, взрослая — широкой и слишком дорогой. Теперь, особенно с тех пор, как мой вес перевалил за 110 (давно было, сейчас заметно больше) — тоже непросто.

В такси я влезаю, скрючившись в три погибели, иногда до боли. В маршрутках, в которых формально есть стоячие места и припотолочные перила, для меня стоячего места нет, потому что невозможно ехать, особенно по нашим дорогам, свернув голову набок на 93 градуса.

Кровать нормального размера (со спальным местом 230 на 230) появилась у меня всего около пяти лет назад. А мне 43. И, знаете, найти в Москве квартиру, в которую влезает хотя бы матрас такого размера, — та ещё задача. Саму кровать, т.е. ложемент для матраса, сломали грузчики, пришлось выкинуть, но оно и к лучшему: она бы вообще никуда не влезла.

И вы мне будете рассказывать о дискриминации негров? Женщин? Курильщиков? Бросьте. Об этих проблемах хотя бы говорят.

Нет, сейчас я уже не жалуюсь. Но мне 43, я дохерища всего умею и вообще пожил и повидал. Но детство и подростковый возраст — это была сплошная дискриминация.

Стоит вспомнить и о том, что меня зовут Денис. Это сейчас обычное имя, а в моём детстве в моём городе это имя не мог с первого-третьего-пятого раза запомнить почти никто. Меня всё время звали Димой. Димой, блять! Я ненавидел это имя довольно долго. Причём Димой звали те, кто попроще, а кто посложнее и как-то всё-таки пытался запомнить, что имя какое-то не такое… «Такие» имена всем были известны, их было мало: Сергей, Андрей, Дима, Вова, Коля; уже с именами Юра и Игорь возникала путаница; Григория и Георгия путали вообще все, последних могли также спутать с Геннадием; Валентинами мальчиков не называли, потому что хоть Валя имя и простое, но «женское»… Так вот, те, которые посложнее, и помнили, что имя у меня почти такое же сложное, как они сами, как только меня не обзывали — Владом, Стасом, Давидом, Вениамином, даже Артуром.

Или вот носил я всё детство и юность чёрные валяные и голубые вязаные береты. Но башка же растёт. Надо время от времени новые покупать. И вот в очередной раз приходишь на вещевой рынок за беретом, а там валяных нету, только шитые, a la морская пехота. Спрашиваешь валяные, а на тебя смотрят с изумлением и говорят: «Так это же только женские такие бывают». В общем, не просто нет того, что тебе надо, но на тебя из-за твоего вопроса ещё и смотрят, как на урода. Не, ну понятно, простонародные воззрения, всё такое, но дискриминация же.

А как в середине 90-х в России нахер исчезли цветные мужские носки? То есть, я-то знаю и сейчас, где их взять (в Дании, например, ага; ну и в Москве особые магазины есть, и в интернетах), но зайдите в рандомный магазин одежды — девяносто пудов, что в мужском отделе носки будут только чёрными. В крайнем случае — коричневыми, серыми, белыми и тёмно-синими.

И это до сих пор.

И не только это же. Вот идёшь ты по городу и хочешь быстро и сытно перекусить, но при этом избежать быстрых углеводов, то есть хлеба, макаронов, риса и так далее. И что? Во многих ли ларьках с быстрой едой можно купить кусок мяса, завёрнутый в лист салата? Я лично ни одного не знаю. Есть редкие места, где кормят вегетарианской фигнёй, но там нет мяса (а вот рис, например, как раз пожалуйста). В столовках типа всяких хинкальных и т.п. тушёные овощи — это, как правило, не гарнир, а самостоятельное блюдо. С соответствующей ценой. Нет, я могу себе позволить и позволяю. Но осадочек. То есть, мясо с гречкой, с рисом или с картошкой — это мясо и гарнир, а мясо с тушёными баклажанами и помидорами — это два блюда. Хотя овощи к мясу — это нормальный такой человеческий гарнир, на самом деле.

Или вот люди в метро и в самолётах духами и одеколонами пахнут. И плевать хотели на тех, у кого от этого голова болит.

В общем, и негров, и феминисток, и гомосексуалистов я хорошо понимаю и во многом поддерживаю. Но возражаю против исключительности чьих-то проблем.

Проблема, по-хорошему, в концепции «массы», в усреднённости. В культивировании омерзительного «как все», «как люди». И мерзости поменьше — «нации», например.

Нахуй людей. Нахуй нации. Пусть рулит индивидуальное.

Место панфиловцев в твоей голове

Чёта столько народу упёрлись в этих «панфиловцев» с обеих сторон, будто это что-то важное. И, главное, почему только сейчас? Всё это разоблачилово было ещё в перестроечных расплывчатых газетках, отпечатанных на гигантских советских множительных аппаратах в НИИ и КБ. Ну панфиловцы и панфиловцы, ну выдумка, и что? Война длилась хуй знает сколько времени, почти весь мир воевал. Думаете, мало было в ней настоящих подвигов и примеров героизма? Уверен, что дохерищи, причём со всех условных «сторон». Не эти, так другие. Не панфиловцы, так какие-нибудь ивановцы или сидоровцы. А также вольфовцы, смитовцы, кавабутиевцы и так далее. Хватало героев. Другое дело, что это совсем не то, что сегодня важно. Расстрелял танк КВ-2 тридцать танков противника? Замечательно, молодцы, герои, слава русскому оружию, забудем. Положил боец Н. топором целый взвод противника? Герой, молоток, чудо-богатырь, забудем. Ну, или не забудем. Потому что все эти геройские истории, будь они реальны или выдуманы, — не важнее комикса или кино про летающих кунфуистов. Важно другое: причины войны, последствия её, насколько мы научились распознавать её зачатки и ликвидировать их в зародыше? Важен урок гибельности вождизма и вообще непререкаемых авторитетов. Важен урок вредности замкнутых обществ. Важен пример соотнесения целей и реального числа жертв. Всё это исключительно в системе цивилизации в целом, конечно.

А уж кто там где конкретно героически защищал какое направление… Да много их было. И почти все герои. В таких условиях просто не закопаться с головой в грунт и не замереть там камнем в адреналиновом оцепенении — уже героизм. Но ведь как-то это всё двигалось, кто-то стрелял, куда-то шёл, бежал. Полно было героев. В том числе и почти сказочных. Бывает же у людей боевая ярость, боевой трнанс, бывает просто холодный и быстрый ум, бывает удача, бывает случайность, бывает зашкаливающее чувство солидарности, ответственности. А то, что вот именно панфиловцев придумали — да Бог ты мой! Евгения Онегина вон тоже придумали. И Терминатора. И даже Карлсона с Дюймовочкой и аргонавтами. Да и Ленин, говорят, при жизни был проще и спокойней.

Сейчас вот камеры с избирательных участков убирают, например. И от того, правда или неправда известна лично вам о панфиловцах, это совершенно не зависит.

Реальный сектор экономики бьётся умирающей тушкой меж скал наитупейшего законодательства, страховой кабалы, налоговой кабалы, пресса монополистов и кувалды вымогателей-силовиков. Ок, теперь мы знаем, что «панфиловцы» миф — нам легче?

Пиу-пиу! Роскомнадзор блокирует популярнейшие ресурсы из-за того, что там на них что-то написано, буквами, словами. Панфиловцы… Да ладно, чувак!