Архив за февраля 2010
Человек – это человек сегодня
Суббота, 06 Фев 2010Удивляюсь людям, попрекающим других их прошлым. Особенно если это давнее прошлое. Во-первых, конечно, потому что сам знаю о себе, что я сегодня – совсем не то, что я много лет назад. Во мне даже атомы давно сменились все, не говоря уже об изменившихся много раз эстетических пристрастиях, приобретённом опыте и т.п. Вот, поймали недавно где-то в Европе с Америкой и прочими израилями и эстониями человека, бывшего во время Второй мировой (о, эта вечная война! когда уже активисты перестанут на неё мастурбировать!) охранником в концлагере. Опустим даже тот момент, что охранник – это такой столбик у ворот, который судить бессмысленнее, чем съевшего капусту козла. Просто вспомним, когда была эта война. Мир изменился, не то что этот несчастный старикан. И его судят. Сегодня. За что? За поступки юноши, которым он давно перестал быть, совершённые в мире, которого тоже давно нет.
Или вот ближе и прозаичнее. Человек пишет в блоге, что, мол, политик “N” – дурак и подлец. А ему в комментариях: “Батенька, а не вы ли столько-то лет назад призывали за N голосовать?” Ну, допустим, он. И что? Даже если это было не сколько-то лет назад, а сегодня утром. Передумал. Одумался. Прозрел. Изменил точку зрения, взгляды и принципы. Встал после тихого часа с другой ноги. Разве нельзя? Люди, попрекающие иных таким образом, будто бы обязывают всех держаться своих слов вечно. Но это же глупо. Иначе все первоклассники семидесятых сегодня были бы пожарниками и космонавтами. Космоса и пожаров бы на всех не хватило. “Не Вы ли, товарищ, зовущий всех ныне в Единую Европу, ещё два года назад желали раскатать эту самую Европу танками?” Ключевая конструкция здесь – “два года назад”. Я, может, два года назад любил пиццу, а теперь меня от одного вида её тошнит. Два года назад хотел всеобщего равенства и братства, а теперь желаю сегрегации и геноцида. Имею право. Называется – свобода совести. Или как-то так. Я – это я сегодня, сейчас. Мои слова – то, что я сейчас говорю. Под своими прошлыми словами я могу подписаться, а могу и нет. Под своими поступками – то же самое. А могу сказать так: тогда это было актуально, своевременно, правильно, но сейчас я так бы не сделал. Масса может быть вариантов.
Норма, согласно которой так называемые военные преступления и преступления против человечества не имеют срока давности, – людоедская. В более мелких масштабах напомнить человеку, какую шапку он носил, когда ему было шестнадцать, нормально только при условии, что это делается с целью вместе улыбнуться или с желанием остановить изрыгаемую этим человеком злобную брань против шапок, носимых нынешними шестнадцатилетними. Но если это говорится с подтекстом “да, твоя нынешняя шапка что надо, но в 16 ты носил говно, а потому и сегодня не можешь судить о шапках”, то это людоедство всего лишь чуть меньшее, чем суд над престарелыми бывшими военными преступниками.
В конце концов, в 16 лет все думают, говорят и носят всякую чушь и совершают преступления против человечества. Но проходит полгода – и это уже совсем другие люди. “Да, чёрт побери, – может быть говорит себе иной военный преступник, – я сжигал евреев в печах и носил дурацкую шапку. Это был интересный опыт, но теперь я полезный член общества и вообще не ношу головных уборов. Если вы не судите детей за их отцов, почему же вы норовите судить людей за тех детей, молодых людей и так далее, из которых они давно уже выросли, произошли?”
Кстати, на вопросы типа “А что ты делал в ночь на такое-то число, когда такие-то и такие-то делали то-то и то-то с твоей страной, городом, вселенной?” мне всегда хочется ответить только одно: “Ну теперь-то какая разница?”
Свобода как воление к интерпретации
Пятница, 05 Фев 2010В ситуациях серьёзной несвободы, особенно когда несвобода связана с угрозами жизни и здоровью (а серьёзная несвобода всегда связана с такими угрозами), человек обычно вырабатывает для себя различные жесткие правила, дисциплинирует себя и в собственных глазах, а часто и в глазах окружающих заметно вырастает над собой прежним. Многие полемисты используют это наблюдение в качестве аргумента против практики тех или иных свобод. Диапазон этих аргументов варьируется стилистически и обращается для примера к различным социальным институтам, от, условно, “армия из хлюпика делает мужика” до “настоящие господа всегда воспитываются в закрытых пансионах с палочной дисциплиной”. Все они однако лишь интерпретации Х-текста “человек становится лучше, испытав жесткую несвободу”.
Тут сперва следует заметить, что правила, вырабатываемые для себя несвободными, почти всегда суть лишь некие мысленные ритуалы восприятия, помогающие сохранить телесное и умственное здоровье в условиях совершенно этому не способствующих. Кто-то, надрываясь на непосильной работе, к которой его принуждают силой, убеждает себя, что становится сильнее и выносливее, становится “мужиком”; кто-то, принимая те или иные наказания от обеспечивающих его несвободу людей, напоминает себе о христианском требовании смирения и успокаивает рвущийся от ужаса в клочки мозг внутренними богословскими диалогами; кто-то же, проснувшись, начинает усиленно ждать завтрака, занимает этим все свои мысли, стараясь всё остальное делать и выполнять автоматически, не пуская его в область эмоционального: пусть твои ноги по колено в ледяной воде, зато в эмоциях – тёплое ожидание макарон. То есть, это не правила действия. На то и несвобода, что правила твоих действий выработаны и обеспечиваются другими. Ты можешь только воспринимать. Не секрет ведь, что любое восприятие суъективно. И не надо даже уточнять, насколько субъективно: на 100 процентов. Всегда. Всё, что ты воспринял, – твоя интерпретация действительности. Твоя. Но действительности. Но твоя. Вырабатывая правила отношений между сигналами, поступающими извне, и сознательно-эмоциональным откликом на них, ты можешь сделать себя более или менее свободным. Нельзя утверждать, что эта функция собственно и есть свобода, но она – её существенная составляющая. (далее…)
