Как я был комсомольским активистом

Я довольно часто упоминал в разных местах, что в ранней юности был комсомольским активистом, но всё никак не доходили руки рассказать, как именно это было. И вот, наконец, дошли. Слушайте, дети.

В седьмом классе нам выдали значки «старших пионеров» и сказали, что можно уже вступать в комсомол. Мне, понятное дело, как-то двигаться в этом направлении даже в голову не пришло. Я был из нормальной беспартийной семьи, с детства был научен тому, что члены КПСС — это, за редким исключением, либо тупое быдло, либо краснорожие эксплуататоры, не имеющие, к слову, никакого отношения к собственно коммунистической идее, а комсомол — это просто такой возрастной этап, вроде октябрят и пионерии. Придет время — всех примут, а сами туда рыпаются только карьеристы, карьеризм же — это нехорошо, это, практически, преступление.

Класс, в котором я учился, тоже был, в общем, нормальный. То есть, класса с четвертого-пятого носить пионерские галстуки считалось западло. Их носили комом во внутренних карманах, вытаскивая и придерживая пальцем возле воротника, когда рядом проходил директор школы, а то и не носили вообще. Так что, к концу восьмого класса из сорока двух моих одноклассников в комсомол вступили только две девочки-зубрилки, из тех, чьи родители входили в так называемый «родительский комитет» (последнее тоже считалось западло: все были уверены, что родительский комитет существует исключительно для преподнесения дорогих незаслуженных подарков-взяток самым тупым учителям). В общем, в восьмом классе мы уже не считались пионерами, а комсомольцами так и не стали. Ещё шутили: «Наконец-то мы выросли и стали беспартийными».

Но после восьмого класса я пошёл в единственный тогда в городе математический класс. Через пару недель после начала занятий меня и ещё троих парней пригласила к себе классная руководительница. «Товарищи, — сказала она, — А почему вы не в комсомоле? Вы что-то имеете против этой замечательной и славной молодёжной организации? А может — и против советской власти? Или вы просто не хотите участвовать в общественной жизни, малодушно сбросив этот груз на плечи своих товарищей?» Мы удивленно выслушали её и спрашиваем: «А что — остальные у нас все комсомольцы, что ли?» Она говорит: «Разумеется! Вы ведь в лучшем классе города! Сюда отобрали лучших. Конечно, они все члены ВЛКСМ. И только вы непонятным образом оказались в стороне от авангарда блаблабла». Мы её выслушали, ответили что-то вроде «Мы подумаем, присмотримся к этому вашему комсомолу», получили в ответ возмущенное «Присмотрятся они! Какова наглость!» и покинули кабинет. Надо сказать, что я был удивлен, оказавшись одним из четверых беспартийных в классе, состоявшем из тридцати человек. Надо понимать: в октябрята принимали всех скопом, в пионеры тоже, но ведь идти в комсомол в самом деле было совершенно необязательно. Я не мог понять, что заставило не самых глупых представителей моего поколения всё-таки туда пойти. Это была загадка.

Вскоре я сдружился с одним из новых моих одноклассников — Витечкой. Мы стали с ним регулярно и нешуточно выпивать, а ещё через какое-то время решили провести в школе «Неделю атеизма». Просто, как оказалось, мы с ним оба интересовались религиями и сектами, нам хотелось поделиться знаниями с окружающими, но «Неделю знаний о религиях» тогда устроить было ещё нельзя, поэтому мы назвали это «Неделей атеизма». В общем, сначала мы выступили с рассказами про всякую религиозную чепуху перед одноклассниками, а потом нас попросили выступить и в других классах — от четвертых до десятых. Сложнее всего оказалось в четвертых, потому что они после нашего выступления задавали невинные вопросы типа — «А Бог есть?» Всё это, само собой, происходило в учебное время, т.е. лекции мы читали вместо того, чтобы сидеть на уроках. С одобрения школьного начальства, разумеется: общественное дело потому что.

И вот, после этой самой «Недели атеизма» Витечка у меня вдруг и спрашивает: «А хочешь работать в комитете комсомола? Там интересно — подискутировать можно о том — о сём, мероприятия всякие устраивать…» Я говорю: «Мероприятия — это мы завсегда. Только одна фишка есть — я не комсомолец». Витечка говорит: «Ойбля, примем, как два пальца обоссать». Оказалось, что к тому моменту он был заместителем секретаря комитета комсомола школы по идеологии. Ну, я подумал, что если не просто так, а ради тусовки и движухи, то можно и в комсомол, хули. Буквально через неделю-две меня принимали. Процедура приёма ограничилась обменом колкостями с секретарём учительской ячейки, после чего совместное заседание учительского и ученического комитетов большинством голов проголосовало меня принять. В тот же момент меня ввели в состав комитета, в идеологический его сектор. И началась «комсомольская работа», которая до поры сводилась лишь к организации математических викторин и изданию стенгазет к историческим датам. Правда, большим плюсом нахождения в комитете было то, что на переменах, когда все остальные тупо толкались в коридорах, я мог спокойно сидеть в кабинете, отведенном под комитет комсомола. Пару раз мы в этом комитете даже выпивали.

Кстати, выпивка нас однажды едва не подвела. Нас с Виктором вызвали за каким-то хреном в райком комсомола, а мы перед тем, как туда идти, выпили по нескольку кружек молодого домашнего вина. До троллейбуса мы шли ровные и трезвые, в троллейбусе тоже сидели нормально, а вот из него вышли сразу на четвереньки. Привести себя в стабильно вертикальное состояние мы никак не могли, а время уже поджимало. И мы пошли в райком по стеночке, зашли в какой-то кабинет и полчаса тупо кивали и делали вид, что записываем что-то в блокнотики. Хотя на самом деле тратили все силы на то, чтобы не упасть со стульев. Мы отчего-то был уверены, что если бы мы упали, нам был бы пиздец. Потом, освоившись и став значительно более борзыми, мы иногда вспоминали тот случай и приходили к заключению, что никакого пиздеца скорее всего не было бы, что он был только у нас в головах.

Однажды мы сидели с Витей в комитете после уроков и обсуждали какой-то из модных тогда романов, только вышедший в «Роман-газете» («Белые одежды», «Дети Арбата» или что-то в этом роде), когда к нам без стука вдруг вошли несколько незнакомых нам наших сверстников обоего пола и потребовали предъявить какие-то отчеты. Мы офигели и спросили, конечно: «А вы кто такие?» «Мы — городской комсомольский штаб», — ответили они. «А эт чё?» — спросили мы. И получили ответ, что это, мол, такая общественная структура, которая то да сё, например, проверяет работу школьных комитетов комсомола. Нам сразу показалось это забавным и мы поинтересовались, как туда, в штаб этот, попадают. «Надо, чобы школьный комитет направил», — сказали нам. «Отлично», — сказали мы и немедленно вспомнили, что, согласно уставу, состоявшимся любое комсомольское собрание считается, если собралось не менее трёх членов организации. На следующий день мы выловили на переменке одну чувиху из комитета, затащили её в кабинет и предложили проголосовать за направление нас с Витечкой в городской комштаб. Решение было принято двумя голосами за при одном воздержавшемся. И в ближайшее воскресенье мы заявились на заседание штаба. Нам там понравилось: народ активный, креативный, политически озабоченный, да ещё и какие-то, типа, полномочия имеются. Побузить можно будет всласть. Ещё через неделю мы произвели в штабе переворот: произнесли пару речей, после которых прежнего командира штаба низложили, бюро расформировали, командиром выбрали меня, а Витечку назначили моим заместителем. Правда, на должность комиссара нам своего человека провести не удалось. Комиссаром штаба стала скучная глупая девка, убежденная комсомолка. Зато всё остальное бюро было наше. Мы даже ввели в него ещё одного нашего приятеля — Колю: его никакой школьный комитет не выдвигал, зато у него всегда был коньячный спирт и часто — кахетинское вино.

Работа штаба немедленно встала, как это говорят, на новые рельсы. Больше не было никаких проверок документации школьных комитетов. Теперь штаб а) ставил острые политические спектакли, с которыми гастролировал по школам, б) проводил во Дворце пионеров дискотеки, на которых я был ведущим, ставил музыку (только рок-н-ролл, правда — в широком смысле этого слова) и пиздел в микрофон, в) готовил летнюю краевую школу комсомольского актива. Последнее было понятно зачем: пожить не дома.
А ещё мы курировали выборы секретаря комитета комсомола в школе железнодорожного узла. Они там были общешкольными, альтернативными, с агитацией, программами кандидатов, черным пиаром и т.п. Это было дико интересно. Особенно интересным было то, что состязались между собой в этих выборах лидеры разных секторов комитета. И программа у них была соответствующая: один говорил о приоритете идеологической работы, другой — военно-патриотической, третий — культурно-массовой. Мы поддерживали идеолога, но победил «военный». Он всё время выборов ходил по школе в военизированной форме ПКП, именно это, как потом показали опросы, принесло ему победу. Военизированная форма действовала на старшеклассников очень сильно, хотя многие из них и таскали на себе пацифистские значки.

В общем, после тех выборов мы решили завести для штаба форму. Её сшили по моим эскизам. Это были серые короткие приталенные двубортные куртки с поясом, воротником-стойкой и поперечными погонами серого же цвета и узкие серые же брюки с накладными карманами на бедрах. После этого в некоторых школах учителя стали называть нас террористами, хотя мне и казалось, что мы больше похожи на каких-нибудь улан. Очень смешно было, когда бюро штаба приглашали на бюро горкома. Мы там выглядели как какая-то военизированная полуоппозиционная фракция. Особенно если учесть, что я иногда носил на этой форме значок с надписью: «Готов сражаться на стороне потенциального противника». Некоторые удивлялись, как нас таких вообще терпят, но нам это было совершенно неудивительно. Мы чувствовали, что системе пиздец, и просто куражились, когда чуваки чуть постарше ещё пытались сохранять серьёзную мину.

Кстати, о внешнем виде. Бывало, мы приходили на заседания штаба в вывернутых наизнанку пиджаках, в бабочках, с глазами, разукрашенными «под Кинчева», со значками «долой 6-ю статью Конституции». Это был конец 80-х. Можно было всё. Просто, не все это ещё понимали.

На летней школе актива мы отрывались изо всех сил. Например, на встрече с тов. Черногоровым, бывшим тогда первым секретарем Ставропольского крайкома комсомола, развернули дискуссию о необходимости введения многопартийной системы. Правда, вся эта высокая политика интересовала нас не так, как проблемы насущные: отмена школьной формы и второй обуви. То есть, я, например, и без того не носил школьную форму с шестого класса, но выслушивать по этому поводу то и дело пиздеж учителей меня подзаебало. Ну и таскать за собой постоянно пакет с кедами или кроссовками мне не казалось удобным. Поэтому на краевой школе актива мы подняли вопрос о необходимости проведения краевого референдума старшеклассников по отмене формы и сменки. Ну, и решили, собственно, его провести. Первоначально планировалось, что в каждой школе поставят урну, раздадут бюллетени, сформируют счетную комиссию и т.п. А решение референдума будет обязательным к исполнению всеми школами края. Но тут за дело взялся крайком. «Парни, — сказали нам в крайкоме. — Ну что за вопрос — форма и сменка? Давайте смотреть ширше и глыбже!» Давайте, соберем представителей всех школ и определим, какие ещё вопросы волнуют старшеклассников. В общем, в итоге это самое собрание представителей и назвали референдумом, хотя на деле это был голимый круглый стол. Вести этот самый псевдореферендум, тем не менее, позволили нам. Мы — для разговорчивости — ёбнули всем бюро перед началом по стакану спирту (который оказался камфорным) и пошли к микрофонам. Минут через 15 мы были пьяны в жопу. При этом перед нами сотни три, типа, «лучших представителей школ края», представители гороно, крайоно, крайкома комсомола, жуналисты, а микрофонов в зале всего шесть, все шесть у нас в руках, а пятеро из нас (т.е., все, кроме девки-комиссара) заметно извиваются и заплетающимися языками несут полную околесицу. Методистам Дворца пионеров и чувакам из горкома комсомола пришлось приложить некоторые усилия, чтобы отобрать у нас микрофоны, после чего нам предоставили откисать в уголке, а «референдум» быстро взяли в руки крайкомовцы, превратив его в очередное «будем учиться и вести общественную работу ещё лучше».

На следующий день после «референдума» нам сказали, что нас вызывают в гороно на предмет нашего исключения из школ и в горком — на предмет исключения из комсомола. «Еба-ать», — подумали мы и позвонили на пивзавод, чтобы узнать, куда поехала машина. И пошли за пивом. Выпив пива, мы нажрались мускатных орехов, «чтоб не пахло», и пошли в гороно. И — слава богу — зав. гороно оказалась моя бывшая директриса и учительница биологии. В общем, я клятвенно пообещал ей, что такого больше не повторится, что бюро штаба возьмет нас на поруки и т.п. Она вздохнула и кивнула. Ладно, мол. В горкоме было проще, нас там все хорошо знали, а с некоторыми горкомовскими мы даже почти дружили. Короче, тоже разрешили нам взять самих себя на поруки. Ну, потому что бюро штаба — это мы и были. Пятью голосами против одного.

Кстати, летом было ещё два события. Во-первых, после школы актива мы выезжали в какую-то дикую степь — комиссарами на конкурс ученических бригад. Я, например, был комиссаром отряда пахарей. Пахарей своих я при этом за две недели видел один раз — когда искал спички. А эти пидарасы, зная, что я, типа, комиссар, прятались и уверяли, что не курят. А ещё они спросили: «Как же мы будем пахать, когда такие ливни?» А я ответил: «Чуваки, я не бригадир, а комиссар. Хотите спросить что-нибудь про Маркса, например, — отвечу, а про пахоту — это не ко мне». Вот. А под самый конец школы актива к нам пришли двое журналистов из краевой молодёжки и стали задавать всякие вопросы. В итоге аккурат после злополучного «референдума» вышла маленькая статейка за нашими подписями, после которой на нас окрысился директор школы. Журналистов пригласили в школу, провели большое собрание с их участием, после чего вышла ещё одна статья, уже полосная. Начался большой скандал — с горкомом партии, с ещё какой-то хернёй. Нам пообещали, что спокойной жизни нам в школе не будет. Витя и Коля подумали, да и ушли в другую школу. А я тоже подумал и сказал: «Хрен вам. Посмотрим ещё, у кого спокойной жизни не будет».

Как раз тогда состоялось учредительное собрание «Народного фронта Ставрополья». Я на нём присутствовал и вызвался в инициативную группу. Народофронтовцы («демократы», как их все называли, хотя там черта одного не было) стали тогда издавать машинописный журнал «Гражданин». Я в школе с первого класса был политинформатором и всегда считал, что политинформация не должна ограничиваться зачитыванием колонки «Курьёзные случаи» с последней полосы какой-нибудь газеты, и старался именно информировать одноклассников о реальной текущей политической ситуации. Поэтому после учредиловки я пришел на политинформацию с этим самым журналом «Гражданин» и ещё кучкой бумажек от ДС. Когда до классной, присутствовавшей на политинформации, дошло, о чём я рассказываю, она закричала, что запрещает мне продолжать и попросила посмотреть бумаги, которые я притащил. И немедленно оттаранила всю эту макулатуру парторгу. Мне было бы и пофиг, но фишка в том, что говнобумажки эти все я взял на время и должен был вернуть. Нарушать слово мне не хотелось, поэтому я выловил парторга в коридоре и спросил, когда он мне всё это вернёт. «Никогда, — ответил он, — я направлю всё это в горком партии». Я выразил несогласие. Тогда он сказал, что ждёт меня на следующей перемене в комитете комсомола для приватной беседы. «Хорошо», — сказал я и на следующей перемене пришел. Он начал нести какую-то хрень о конрреволюционной деятельности (парторг был ветеран войны, политрук и сталинист), я выслушал его и опять спросил: «Бумажечки-то отдайте. Не ваше ведь. Не хотите же вы прослыть вором». Он начал багроветь и хватать ртом воздух, а я взял его дипломат, открыл, достал оттуда своё, сделал ручкой и пошёл на следующий урок. Посреди урока открылась дверь, зашла завуч и сказала, что меня в методкабинет к телефону. Я пошёл, взял трубку. «Денис Яцутко?» — спросили в трубке. «Да», — ответил я. «Мы ждём вас сегодня в 15.00 в горкоме партии». «Какой партии?» — уточнил я. «Молодой человек, — сказала трубка, — Не паясничайте. У нас одна партия». «Не знаю, где это у вас, — сказал я, — А у нас, в Ставрополе, я знаю три. Это если не считать КПСС и Народный фронт». На том конце трубки хмыкнули и опять сказали: «Не паясничайте. Вы знаете, о какой партии мы говорим». Я ответил, что я не телепат, и положил трубку. Завуч смотрела на меня со священным ужасом в глазах. Я пожал плечами и вернулся на урок. Как я и ожидал, никаких ужасов за всем этим не последовало. Империя разваливалась, и серьёзным чувакам не было особого дела до выёбывающихся школьников — они спешили урвать себе кусок. Единственным последствием всего этого для меня было то, что директор и классная меня возненавидели. При этом директор, надо отдать ему должное, оказался достаточно порядочным человеком, чтобы не занижать мне из-за этого итоговые оценки по физике, а вот по химии, которую вела классная, хоть я знал всё на отлично, я получил в аттестате «тройку». Плюс характеристика, в которой было написано, что я «агрессивный и мстительный» и одновременно «ленивый и равнодушный», а ещё «не понимаю политику партии в области перестройки». В общем, я эту характеристику оставил себе на память, а при поступлении в институт подал характеристику с факультета философии так называемой «Малой академии наук», где тоже учился.

Первый месяц моего первого курса в политехе оказался последним в моей собственно комсомольской карьере.

1 сентября нас вывезли в совхоз «Бургун-Маджары» собирать виноград. И пообещали, что пробудем мы там ровно 30 дней. Кормили там очень хуёво, порции были маленькие, а к исходу месяца у всех закончились мыло и деньги. Но домой нас не повезли, а сказали, что надо остаться ещё на две недели. «Хуй», — сказали мы и устроили сходку возле комнаты преподов, громко требуя, чтобы нас увезли домой. Преподы сказали, что пусть, мол, говорит кто-нибудь один. Говорить вышел я. Для начала я объяснил, что вывозить студентов, которые должны грызть гранит науки, в деревню на сбор урожая, — это вообще идиотизм. Учитывая, что нам за это не платят, это ещё и преступление, потому что рабский труд. Наконец, рассказал, что мы элементарно хотим жрать и мыться, а денег нет и мыло на исходе. Туалетная бумага — и та заканчивается, а своей в здешних скворечниках не вывешивают… И тут из-за спин преподов вырвался один из секретарей комитета комсомола то ли института, то ли факультета и начал на меня орать, обзывая меня бузотером. На что я велел ему заткнуться, потому что я не бузотёр, а делегат, то есть, народный представитель, то есть, для тебя, сука, советская власть. «Или ты против советской власти?» — спросил я. Он зыркнул глазами и пообещал мне по возвращении «серьёзные неприятности по комсомольской линии». Результатом сходки стало общание преподов поговорить с руковдством совхоза и попросить увеличить порции в столовой и выдать мыло, «но урожай спасать надо». После ухода преподов сходка продолжилась и мы решили, что это всё полумеры, что завтра на работу никто не выходит. Но с утра все зассали и на работу пошли. Остались только я и ещё двое чуваков из моей комнаты. Через час после начала рабочего дня к нам зашел замдекана и попросил «не устраивать политики», а сказаться лучше больными. Двое моих товарищей сдались и поплелись к фельдшеру за стправками, я же сказал, что, мол, нет, никаких болезней, это забастовка. И никуда, в общем, не пошёл. Так я бастовал дня три. И в конце концов преподы сами предложили мне отправляться домой. Мол, всё равно от меня никакого толку. Я и уехал. Вернувшись в Ставрополь, я сразу пошёл в комитет комсомола, написал заявление о выходе из этой организации по собственному желанию и сдал комсомольский билет.

Через некоторое время однако мне пришло приглашение на краевую комсомольскую конференцию — в качестве наблюдателя с правом совещательного голоса. Всё бывшее бюро штаба тоже было приглашено. Мы с пацанами собрались заранее и разработали круг вопросов, которые надо обсудить. Нам хотелось обсудить, например, является ли ещё комсомол марксистской организацией. Нам казалось, что в нем сейчас каждой твари по паре, а потому каждый должен определиться со своей политической платформой и выделиться для начала в отдельную фракцию, а потом, вероятно, и в отдельную организацию. Нам казалось очень глупым и неконструктивным нахождение под одним флагом и одним названием людей столь разных политических взглядов (а в комсомоле тогда в самом деле черта одного не было). Однако, когда я попросил слова, мне сказали, что а) это всё туфта и несерьёзно и б) ты не комсомолец ваще, а потому скажи спасибо, что тебя сюда ваще пустили. И после этого на конференции обсуждалось только бабло — так называемые «комсомольские бизнес-инициативы». Я заскучал и ушёл. Больше я с комсомолом никогда не сталкивался.

Вот такая история.

2 Comments

  1. Виктор

    10.06.2008 at 18:33

    Очень хохотался. Спасибо.
    Хорошая у тебя память.
    Особенно тем, что не в узком кругу :)

  2. Витечка! Привет!

Добавить комментарий