В ситуациях серьёзной несвободы, особенно когда несвобода связана с угрозами жизни и здоровью (а серьёзная несвобода всегда связана с такими угрозами), человек обычно вырабатывает для себя различные жесткие правила, дисциплинирует себя и в собственных глазах, а часто и в глазах окружающих заметно вырастает над собой прежним. Многие полемисты используют это наблюдение в качестве аргумента против практики тех или иных свобод. Диапазон этих аргументов варьируется стилистически и обращается для примера к различным социальным институтам, от, условно, «армия из хлюпика делает мужика» до «настоящие господа всегда воспитываются в закрытых пансионах с палочной дисциплиной». Все они однако лишь интерпретации Х-текста «человек становится лучше, испытав жесткую несвободу».

Тут сперва следует заметить, что правила, вырабатываемые для себя несвободными, почти всегда суть лишь некие мысленные ритуалы восприятия, помогающие сохранить телесное и умственное здоровье в условиях совершенно этому не способствующих. Кто-то, надрываясь на непосильной работе, к которой его принуждают силой, убеждает себя, что становится сильнее и выносливее, становится «мужиком»; кто-то, принимая те или иные наказания от обеспечивающих его несвободу людей, напоминает себе о христианском требовании смирения и успокаивает рвущийся от ужаса в клочки мозг внутренними богословскими диалогами; кто-то же, проснувшись, начинает усиленно ждать завтрака, занимает этим все свои мысли, стараясь всё остальное делать и выполнять автоматически, не пуская его в область эмоционального: пусть твои ноги по колено в ледяной воде, зато в эмоциях — тёплое ожидание макарон. То есть, это не правила действия. На то и несвобода, что правила твоих действий выработаны и обеспечиваются другими. Ты можешь только воспринимать. Не секрет ведь, что любое восприятие суъективно. И не надо даже уточнять, насколько субъективно: на 100 процентов. Всегда. Всё, что ты воспринял, — твоя интерпретация действительности. Твоя. Но действительности. Но твоя. Вырабатывая правила отношений между сигналами, поступающими извне, и сознательно-эмоциональным откликом на них, ты можешь сделать себя более или менее свободным. Нельзя утверждать, что эта функция собственно и есть свобода, но она — её существенная составляющая.

Ты можешь расценивать каждый сигнал реальности как исключительно отрицательный, усиливая эту дурную оценку неприятными ассоциациями и экстраполяциями («Как мне плохо! И вчера было плохо! И утром! С Петькой так же было! Я умру!»). Так ты рискуешь в самом деле умереть или, по меньшей мере, сойти с ума от ужаса и/или боли.

Воспринимать всё как непреходящую радость и счастье при изобилии вокруг настоящих опасностей тоже едва ли следует. Мозг человека очень тонко и несложно настраивается изнутри, так что заставить его холод и голод воспринимать как тепло и уют (как награду Божью, как достойное и необходимое испытание и т.п.), если приспичит, сможет почти любой, чьё развитие вообще стоит того, чтобы о нём говорить, но так мы очень скоро расстроим даже программу базовых инстинктов и как-нибудь прозеваем, то есть излишне благостно проинтерпретируем такую угрозу, в ответ на которую надо было бы непременно бить, бежать, кричать, называть пароль или хотя бы сгруппироваться и замереть. Потому что, напомню, пусть интерпретация и наша, сигналы-то всё же извне.

Дальше будет ожидаемое и скучное — о золотой середине. Итак, ситуация жёсткой несвободы есть такое положение дел, когда большая часть сигналов извне инициирована не тобой. То есть, несвобода — это встреча с другим. Другой же всегда чужой, его сигналы для тебя — как сигналы инопланетной цивилизации. И потому первое, что нужно сделать, оказавшись в подобном положении, — исследовать эти сигналы, прислушаться, найти в них систему. Дальше — перебрать все возможные интерпретации каждого и экстраполировать возможные последствия каждой интерпретации. А дальше уже вырабатывать те самые правила восприятия, то есть приоритеты откликов сознания и эмоциональной сферы на те или иные сигналы. Ничего похожего на полную свободу это, конечно, не даст, но поможет делать глотки свободы даже в кромешном аду.

И, конечно, научившись делать эти глотки там, человек и в ситуации большей свободы долго не утратит навыка. Потому он и будет выглядеть часто более достойным, более вольным, чем окружающие. Не последнюю роль играет и то, что человек, вынужденный воспринимать другого, вообще научается это делать. Свободный-то индивидуум, не испытывавший этой необходимости, других не видит и не слышит — только самого себя и более или менее таких же, как он сам (то есть, в итоге всё равно себя, подтверждения себя в других).

Действительно, жёсткая несвобода, опыт выживания в условиях диктата воспитывают человека, делают его лучше и в итоге свободнее. Но есть проблема — не всякого человека. Чтобы наладить в мозгу тончайшую систему откликов на постоянный концентрированный поток весьма враждебных по первейшему их восприятию сигналов, этот мозг должен быть, грубо говоря, в порядке. Психике надо быть одновременно прочной, сложной, скорой и гибкой. И, скажем так, глубоко эшелонированной, с изрядными резервами и запасными системами. У многих этого нет, они не то что ломаются — растворяются, размазываются о жёсткость другого, о его право.

Потому вопрос о воспитательной ценности временной жёсткой несвободы прочно увязан с вопросом о ценности человека как такового, человека вообще. Ну и с определением этого человека, с его, так сказать, границей.

Ну и ещё один момент. Есть авторы, которые, аргументированно утверждая воспитательную ценность несвободы временной, выводят из этого необходимость ограничения и упразднения многих свобод вообще, навсегда, навеки. Тут, конечно, надо быть начеку и понимать, что начинается речь о абсолютно ином. Временная неволя воспитывает людей для последующей свободы. А тут для чего?