По поводу так называемого «дела Фарбера» (который «Сходил в народ и не вернулся») есть два соображения. Первое очевидное: автор статьи в PublicPost как-то слишком стилистически плавно переходит от недовольства Фарбером жителей Мошенки к делу со взяткой, деньгами на клуб и подрядчиком, за которое Фарбера, собственно, и привлекли. У читателя, вероятно, должно создаться впечатление, что, вот, глупые дикари не поняли своего счастья и исключительно из-за косности своей и темноты упекли хорошего человека за решётку. В довершение, как замковый камень над всем этим квазилогическим эмоциональным построением, приводится мнение местного кочегара: «А, да, он еврей из Москвы. За решеткой ему и место». Всё сразу понятно: дикий народ считает, что еврею-москвичу место за решёткой, — дикий народ устроил ему подставу со взяткой и посадил.

Вроде как сходится? Но, если подумать, где кочегар, а где подрядчик, капиталист, владелец собственной строительной фирмы? Кстати, о подрядчике у кочегара спрашивали? А о директоре школы? О главе администрации? О президенте РФ? Где, по мнению местного кочегара, должны находиться все эти люди?

Я не знаю и не могу знать, кто прав, а кто виноват в истории с деньгами, Фарбером и подрядчиком Гороховым, но предполагаю, что, как бы ни были недовольны учителем со странностями родители его учеников, едва ли это недовольство имеет хоть какое-то отношение к делу, из-за которого Илья Фарбер оказался в СИЗО. То есть, если взятка была, понятно почему, да? А если не было, если это подстава, то, друзья мои, вы представляете себе, чтобы владелец некрупного строительного бизнеса пошёл на такое, потому что его… как бы это сказать… подбили местные жители? Кочегар там, не знаю, тракторист, работник лесопилки? Да ради чего? Человек, у которого есть чем рисковать, мог бы так рискнуть ради какой-то серьёзной выгоды, но не потому, что московского чудака-романтика невзлюбили местные жители. Так что, наверное, не надо представлять эти два явления как звенья одной цепи. «Фарбер — хуесос» написали на заборе одни люди, а дело со взяткой закрутили совсем другие. И мотивы у них разные.


Но оставим Фарбера и перейдём ко второму соображению. А оно такое: не кажется ли вам, что надо как-то вывести из допустимого в обществе языка слово «крестьяне»? А из номенклатуры населённых пунктов слова «деревня», «село» и, возможно, «посёлок»? Язык влияет на сознание говорящего и слушающего и в итоге формирует реальность. «Деревня…» — уничижительно-презрительно или покровительственно говорим мы о чём-то или о ком-то. «Деревня» — это какой-то иной мир, отдельный от нашего. «Поехал в Новгород, в Ставрополь, в Курск» — это одно, а «поехал в деревню» — это совсем другое, это уже о пересечении границы между разными цивилизациями. Вот есть наша цивилизация, а есть «деревня», там всё по-другому. Там «крестьяне». Слово «крестьянин», как и слово «деревня», сегодня оценочное и отделяющее. «Крестьянин» — это «деревенщина». Такая ситуация в языке просто отказывает огромной части населения в перспективе быть частью современной цивилизации. Не зря в эпоху перестройки/кооперации так активно внедрялось слово «фермер». Потому что «крестьяне» и «деревня» — это рабство, грязь и распутица, покосившиеся избы и нечёсаные бороды, это оппозиция городу и всему новому, идущему из него, и вечное желание пустить «красного петуха» зажиточному соседу.

А вы замечали, как радуются жители населённого пункта, официального «переведённого» из сёл в города? Если кто по старой памяти говорит «село Шпаковское», например, непременно поправляют: «Город Михайловск». Но что принципиально меняется, когда в населённом пункте становится не 5564, а ровно 10000 жителей? Почему вчера им нельзя было считаться городом, а сегодня уже можно? Почему не считать городом поселение из двадцати домов? Нам что — жалко, что ли? Нам что — необходима вот эта цивилизационная граница в психологии и в языке? Ради чего? Ради романтического «Поехал в деревню»? «Провёл лето на селе»? Так в частной речи никто и не может запретить говорить как угодно. То есть, например, в частной речи и сегодня людей зовут «чурками», «инородцами», но в приличных местах этих слов большинство авторов старается избегать. И законодательно никто нынче инородцами не называется. А вот «село» — пожалуйста. И крестьянами, селянами людей зовут без мысли о том, что эти слова — приговор. Язык меняет сознание и, повторяю, формирует реальность. Если мы назовём все сёла, посёлки, деревни городами, из них не исчезнут ни разбитые дороги, ни пьянство, ни патологическая зависимость от соседского мнения, но всё-таки слова «город» и «горожанин» включают в себя где-то в глубине такие компоненты смысла как «ответственность» и «гордость», а «село», «деревня», «крестьяне» — это скорее какое-то признание безысходности и дикости с одновременной индульгенцией: «Ну что возьмёшь? Крестьяне же… Село…»

И не надо «ехать в деревню с цивилизаторской миссией» — вы просто переезжаете в тот город, который вам больше нравится. Просто движение по плоскости.

И понятно, что первое время часть жителей бывшей деревни сама будет посмеиваться над тем, что они теперь город. Но это пройдёт. Им понравится быть городом. И горожанами. Пусть даже и занятыми виноградарством или выращиванием картошки.