Современная проза такова: А потом я пошёл, поехал, выпил, выебал, подумал, посмотрел, сказал + вымученный конец, иногда — от бессилия — фантастический или с внезапной смертью.

Впрочем, концовки вообще проблема литературы. Всей литературы. Человек вообще хуёво дружит с концами. Поэтому так отлично работает сериализация. И в идеале это должна быть либо принципиально бесконечная серия вроде «Конана-варвара» или «Хроник Вечного Героя (Корума или как его там?)», либо от сериала надо заебаться быстрее, чем дойдёшь до его конца.

«Одиночные» книги тоже лучше не дочитывать. Потому что в конце романа, повести, эпопеи почти (?) всегда сталкиваешься с бессилием и/или лживостью автора как с воплощением человеческого бессилия перед концом как такового. Да, мы в курсе, что бывает конец, что он есть, мы в юности прочитали достаточно текстом и много раз сполна пережили эту стыдную тяжесть, спасибо, достаточно.

Религиозные люди, конечно, изо всех сил стараются ощущать конец просто как точку, за которой нечто. Но, мне кажется, даже ради этого едва ли стоит прочитывать ужасающие окончания светских книг. Разве что чтобы поторчать от собственного превосходства над жалкими изворачивающимися неверами. Хотя и в текстах верующих, даже глубоко религиозных авторов, особенно если это художественные тексты, концы не лучше.

Каков бы ни был автор, ближе к концу его мозг начинает дичайше ссать и биться, ну, или, что ещё хуже, шустро сводит всё к заранее заготовленной удобной брехне.

Вообще конец текста — штука настолько сакральная, настолько ответственная, что абсолютное большинство авторов к ней подпускать нельзя. Некоторые понимают или ещё как-то ощущают это. Возможно, поэтому мы не видели ни второго тома «Мёртвых душ», ни X главы «Онегина». Но, возможно, поэтому же слышали о них. Возможно, поэтому же Хлебников никогда не придавал своим произведениям завершённого вида. Таким образом вроде бы и текст есть, но конец его отодвинут в небытие, в безоценочное. И автор будто снимает с себя груз ответственности.

В прежней литературе были распространены удачные инструменты остранения автора от собственно текста — от посвящения Ганеше или «предисловия издателя» до эпилога и, опять же, «послесловия переводчика». Последнее время, в увлечении нонфикшеном, в попытке заставить читателя влезть в шкуру автора и чувствовать за него, распространяя его жизнь, растягивая его кишки как можно дальше, авторы оставили эти удобные инструменты и теперь изо всех сил стараются стукнуться головой в крайнюю, финальную стенку текста. Но даже не видят её, не знают, в какой она стороне, и пудрят нам мозги потёмкинскими декорациями.

Миф мог быть зациклен. Классический эпический текст — тоже. От рождения до рождения, от ухода отца до ухода сына, от воцарения до воцарения, от свадьбы культурного героя и Великой Богини до свадьбы внука авторской маски и просто хорошей девушки. Но мы теперь рвём миф, нам миф теперь стыдно, потому что офисный сотрудник не воцаряется, да и со свадьбами и рождениями теперь всё хуже. А Великая Богиня разжалована в компоненты коллективного бессознательного, а это что-то рядом с неврозами, просто фон, что-то менее значимое, чем простуда. Постоянный проницаемый фон не может быть вехой цикла. Да и личность, борящаяся за иллюзию уникальности личность автора не станет потакать универсальному мифическому зацикливанию. Современность текста просит конца, забыв, что читатель всегда спрашивает, что дальше.

Но чтобы написать конец текста, чтобы завершить что-большее, чем стихотворение или анекдот, который как раз и хорош тем, что не имеет ни начала, ни конца, что просто выхвачен взглядом из потока жизни, да, чтобы завершить что-то большое, чтобы хотя бы прикоснуться к пониманию завершения, нужен Бог или Будда. То есть нечто такое, что знает пределы. А это, мягко говоря, как минимум, сложно. Как минимум, как минимум.

И именно поэтому, в том числе, чтение современных книг — такая мука.