О габаритах и бодипозитиве. Предварительное

Написал в ФБ про то, как ботинки на морозе льдом растягиваю, а мне там френдица пишет: «Я так туфли в морозилку запихивала».

Представил себе аттракцион по запихиванию моего ботинка в бытовую морозилку.

Вообще, когда всю жизнь длинный (с 13 лет такого роста, как сейчас, это пиздец), а последние несколько лет ещё и толстый, и нога 46+ — это такое…

Люди бегут в фитнес-центр с лёгкой сумочкой, а ты в свою кроссовки для беговой дорожки и шлёпанцы для душа положил — и это уже огромный баул. Добавил туда спортивную одежду, полотенце, способное впитать влагу с тебя всего, смену белья — и ты уже тащишь на себе внушительное такое.

Сейчас модно писать про толстых, что, мол, «не парьтесь, вы имеете право быть такими, какие есть, не насилуйте себя диетами, не тратьте внимание на контроль пищи, будьте просто счастливы…»

Сука. Да я бы рад.

Не знаю. Может, это пишут, в основном, женщины и, в основном, не очень высокие. И с не очень большой ногой. Может, то, что они набрали вес, — первый в их жизни выход за границы, под которые заточен усреднённый мир. А когда, блять, всю жизнь почти ни во что не влезаешь и не помещаешься, а потом вдруг — ХУЯК, ПОЗДРАВЛЯЕМ! — ВООБЩЕ ни во что не влезаешь и не помещаешься — это нихуя не позитив.

И бортик пластиковой ванны, когда ты на него ногу ставишь, чтобы вытереть, трескается.

И ёбаная кафельная плитка на стене ванной где-нибудь в гостях или в недорогих аппартаментах, когда опираешься о стену рукой, трескается.

И комусовские офисные стулья, которыми заполнены гостевые офисы половины российских контор, не живут под тобой нескольких секунд.

И это вдобавок к тому, что ты с 13 лет не можешь купить себе нормальной обуви и нормальной длины рубашек и с тех же пор не мог толком втиснуться в земные легковые автомобили. А тебе 45.

Прислушивался ли я к тем, кто говорил, что толстеть — нормально и даже заебись? О, прислушивался. В юности я даже мечтал растолстеть. И кусал локти от того, что у меня никак не получается. Старался сильнее.

Осуществляются мечты, блять. Да идите вы нахуй.

Вот соберусь с силами — напишу обширнейший пост о том, почему не надо толстеть. Может, не здесь, в другом месте где-нибудь. Но напишу.

ВЫ БУДЕТЕ НАС УГНЕТАТЬ И УБИВАТЬ! МЫ НАСТАИВАЕМ!

Невероятно забавный социальный момент: чем злобнее, агрессивнее, тоталитарнее метанарратив, чем больше у его высших адептов власти, чем меньше у них реальной ответственности, тем чаще все его адепты, включая случайных и малолетних, когда их уличают в чём-то злобном, антиэгалитаристском и т.п., норовят выставить себя самыми несчастными и угнетаемыми заиньками. При этом приводят такие до наглости откровенно издевательские примеры, что, в общем, видно сразу, что эти дряни думают на самом деле. А думают они примерно следующее: «Мы вас, тлю, как вертели на хую всякообразно, так и будем. А для тёмной хтонической массы, от которой хуй знает чего ждать в силу ённой хтонильности, мы придумали ебучую сказку, которая даже в обществе честно завершивших три класса на слабые трояки за отмазку не прокатит. Вы это понимаете, но нам срать. Жрите и радуйтесь, что вас, гуманоидов блядских, спящими не душат покамест».

Типичный случай. Женщина пишет о том, что большинство знакомых ей женщин в том или ином возрасте подвергались сексуальному насилию. И, блять, непременно в каментах объявится мужчина, который начнёт педалировать тему «посткоитального отказа как обвинения в изнасиловании». Вот же, мол, ситуация: сама набросилась, а потом не понравилось ей — теперь сажать, что ли, за это будут? Или даже не посткоитального, а что-то вроде «жена сама распалила, а потом у неё там мигрень, что ли, началась… что ж мне было — останавливаться?» И тут, как бы, дело даже не в том, что в первом случае речь о мифе, о какой-то ёбаной гипотетической хуйне, которая, если и случалась где, то уж точно не в этой стране и не с людьми, говорящими на этом языке. Дело не в том, что второй случай — это попытка тупого, блять, оправдания насилия, хоть и в семье между супругами (насилие не перестаёт быть насилием, если на пальце кольцо). Дело в том, что во втором случае, видимо, насильник, а в первом человек непричастный норовят выставить себя жертвами. И, как бы, с насильником понятно («а чего он лопатником светил? мне же таки больно было смотреть»), но почему с такой готовностью в подобные битвы кидаются непричастные, выставляя на щите дебильные мифические и полумифические примеры? Они реально боятся, что их ни за что, за то, что у женщины после ебли настроение переменилось, обвинят в изнасиловании и подвергнут репрессиям? Данунахуй. Мне-то не пиздите. Я вам скажу, чего они боятся. Они боятся, что угнетённая страта открывает рот не для того, чтобы принять в него хуй. Говорит она. А раз она, столько веков молчавшая, заговорила про изначилования, то она завтра, глядишь, и посуду мыть откажется? Бельё стирать? Поэтому надо как можно скорее если не сделать её виноватой, то, как минимум, занять бессмысленным спором с ебучими сомнительными мифами. Пока голова хуйнёй занята, может, тарелки-то на автомате и помоет.

Или вот ещё. Женщину не стали стричь в барбершопе, ибо, типа, «только для мужчин». И не то чтобы чисто мужской мастер не умеет завивать локоны и т.п. Ей надо было, допустим, в совершенно короткой причёске, вполне «мужской», подровнять виски или затылок. Машинкой. Ровно та хуйня, которую эти брадобреи регулярно делают мужчинам. Головы у мужчин и женщин примерно одинаковой формы. Какого хуя, казалось бы? Нет, я понимаю, когда меня не хотят брадобрить в некоторых очевидно заточенных под женщин парикмахерских, потому что не умеют бороду. Я понял бы, если бы в барбершопе отказались иметь дело с каким-нибудь хитрозавитым сплетением на голове. Но подровнять машинкой, ну чуваки! И что? Вот она пишт об этом, а в каменты приходят мужчины и спрашивают: «А в мужской туалет вас пускают? А в мужскую душевую?» И вот, блять, ну чуваки, ну при чём тут, блять, туалет? В туалете у людей часто обнажены чрезвычайно уязвимые части тела: гениталии. Эти части тела культурно связаны с коитусом, браком, близкими отношениями и прочей сложной хуитой. На них висит страшное количество страхов и комплексов. Разве что-то такое есть в, блять, парикмахерской? Даже если он называется барбершопом? Ну и потом, я лично неоднократно бывал свидетелем, когда женщины заходили и в мужскую общественную душевую, и в мужской туалет и были встречены там лишь стеснительными улыбками. Никто их оттуда не гнал. Потому что все знают, что в женском туалете всегда очередь, а уж голая женщина в мужской душевой это даже приятно. Мужчин, забрёдших по рассеянности в женскую душевую, чаще, конечно, встречают визгом и прогоняют. Ну так это понятно, почему. Потому что, как говорилось уже абзацем выше, множество женщин подверглись изнасилованиям, которые так или иначе ассоциированы с голым телом. С большинеством мужчин такого не было. нет, я знаю, что иногда и женщины насилуют мужчин, но именно иногда. То есть, это исключение, а не правило. А правило, к сожалению, понятно какое. Но я допускаю и такие варианты, когда и из мужского туалета или душевой женщину изгонят с истеричными воплями. Потому что, как уже говорилось, нагота — дело непростое в нынешней цивилизации. В принципе связанное с истерикой. Но, блять, парикмахерская, народ!.. Так почему же защитники барбершопа так упорно приводят в качестве контрпримера места с чувствительным обнажением? Да потому что их мужественность, патриархальность, их первое место в этом мире в сравнении с женщинами, их место угнетателя — для них чувствительно. Им нужны исключительные места, куда не пускают млечха, собак, нег… а, ну то есть женщин. Те слова были из другого подавляющего нарратива.

Ну и вообще. От адептов любой текущей распоряжающейся власти: «Дай вам волю — вы будете нас убивать». То есть, они не дают кому-то воли, держат в своих руках, в неволе людей держат, при этом обвиняют их в покушении на свою жизнь. Во-первых, как они это, блять, сделали бы из такого положения? Во-вторых, почему-то как раз от тех, кого вы держите в неволе, не слышно никаких слов об убиении. По крайней мере, когда там не пьют.

Дааа, вы любите выловить в условном кругу противного лагеря парочку сумасшедших, круглосуточно кричащих «Резать! Резать! Вешать! Вешать!», и предъявить за них всему лагерю целиком. В то время как там все настроены как раз просвещать и разъяснять.

Но вы просто сами очень хотите резать-вешать, потому только желания парочки сумасшедших и понятны вам среди всех желаний ваших врагов. Что, в общем, больше говорит о вас, чем о них.

Когда фашня пишет на стене, как бы от имени антифашистов, «Убей русского», она просто не понимает, что такое антифашизм. Фашне кажется, что если фашист русский и хочет убить нерусского, значит, антифашист должен быть нерусский и хотеть убить русского. А значит — убить его, а значит он жертва.

Господи, братцы, как же заебали все эти фашиствующие тоталитарные властолюбивые жертвы.

Иногда мне кажется, что они допросятся. У социума. У мироздания, блять. И с ними реально начнут делать то, что они используют в своих лживых и уродливых манипуляциях.

Это ваш выбор!

А ещё вымораживают любители про что угодно заявить: «Это же ваш выбор!»

Человек нищ?
— Ну, это же его выбор. Шёл бы работать на хорошую работу, учился бы, занялся бизнесом, выбрал бы себе другой социальный круг.

Человек толст?
— Ну, это же его выбор. Мог бы не жрать. Заниматься спортом. Сходить к психотерапетвту.

У человека депрессия?
— Это его выбор. Мог бы не кукситься, больше улыбаться, общаться, путешествовать, занять себя работой, наконец.

Человеку скучно в маленьком городке в провинции?
— Так это его выбор! Ехал бы в Москву! А лучше в Нью-Йорк! Там замечательно, много интересных людей, постоянно какие-то события!

Плохо в Москве?
— А что он сидит в Москве? Купил бы избу в Саратовской области, а ещё лучше — снял домик у моря на Кипре.

Загрипповал?
— Его выбор! Незачем было в мороз в тонком пальто ходить.

Из-за детей не может никуда выбраться, устаёт и не высыпается?
— Сам же завёл! Детей-то! Мог не заводить. Ну и, в конце концов, нанял бы няню, уборщицу, гувернёра — выход всегда есть, если не лениться.

Не может перестать пить?
— А пусть сможет. Если ему это надо. Пусть возьмёт и сможет. А раз не может, значит и не хочет.

Страдает на нелюбимой работе?
— Так пусть устроится на любимую. А лучше откроет своё дело. Или вообще всё бросит и уедет в Гоа. Нет? Ну так это его выбор.

Страдает от общества мужа или жены к исходу седьмого года совместной жизни?
— Не, ну а семь лет назад куда смотрел? Когда выбирал?

Кашляет от курения?
— Ну вы поняли, да?

В этой жизни всё, сука, в вашей власти. Вот вообще всё. Жизнь, блять, и окружающий мир без вашего свободного и осознанного волеизъявления пёрнуть не могут. Всё жмутся, кряхтят, краснеют — ждут, пока Его Величество человек сделает свой свободный и продуманный выбор, который, конечно, будет верным и релевантным и завтра, и через 50 лет, если, конечно, к тому времени вы — исключительно в результате свободного и осознанного выбора — не сдохнете.

Ад телесности

Человеческая телесность в целом вымораживает. За редким исключением. Это я ещё в фидошные времена понял. Общаешься так с человеком, общаешься, нормально. никак его особенно себе внешне (и тем более в объёме) не представляешь. Фидо же, там даже аватарок не было — никаких стимулов к представлению. А потом по какой-либо причине встречаешься живьём — а у него тело. И голос. И надо в эту аудиовизиальную презентацию как-то запихнуть всю сумму его высказываний. И вообще как-то строить взаимодействие. Направлять глаза туда-сюда. Он же шевелится, ходит. И это только раз поговорить. А если секс? А жить вместе?

Хуже всего то, что чужая телесность регулярно актуализирует твою собственную. И пока ты весил 90, это было норм, хотя тоже сложно и напрягало, но сейчас — живёшь такой бестелесым ангелом перед монитором неделями, а тут вдруг раз — и руку тебе подали. И ты пожал и волной неприятной дрожи весь от этой руки как-то образовался. И стоишь. И теперь эти все боли, которые просто висели в воздухе, — в тебе, в твоём теле.

Брутализм

Брутализм. См. https://22century.ru/society/13335
Альбомы с брутализмом были одними из моих наилюбимейших в детстве. Если деревянную архитектуру Кижей и Коломенского я перерисовывал только чтобы разместить посреди неё бронетранспортёры, а на колокольных рассадить снайперов, то брутализм меня просто завораживал. Сам по себе. Его я перерисовывал просто так, а после сам сочинял бруталистские городские пейзажи. Иногда может показаться, что брутализм похож на конструктивизм, но это верно только отчасти. Брутализм — это конструктивизм окрепший, облекший романтику мечтаний о будущем с плохим бетоном и плохими строителями в твёрдое настоящее, выстроенное выпускниками техникумов из такого бетона, который длит себя в будущее реальной константой. Да, металлоконструкции ещё те, лёгкие бетоны ещё не вошли в тренд, потому всё тяжёлое, соревнующееся по тяжести с тоталитарным ампиром и бьющее его, как кувалда напыщенную костяную ладью, полагающую себя башней. Брутализм наслаждается крепостью и с лёгкой бетонной усмешкой весомо расширятся кверху. С другой стороны, хорошо, что брутализма не очень много. Без контраста с окружением он был бы не так хорош, как и я, например, просто человек, когда справа и слева от меня не сидят на сиденьях метро обычные люди.

Но в детстве я знал брутализм только по альбомам.

Сейчас я раз-два-три в неделю хожу по утрам мимо почти брата-близнеца бостонского Сити-Холла. Зубовский бульвар, 4. И ощущения у меня — почти как когда попал впервые в Берлин. То самое детство из архитектурных альбомов с модной архитектурой 50-х — начала 80-х. Счастье, стекло, бетон, местами мокрая штукатурка. Но вот ещё что. Жизнь тоньше альбомов. В окнах этого бетонного колосса, на подоконниках, стоят алоэ, герань, толстянка и сенполии. У меня хорошее зрение, я вижу это с другой стороны улицы. И есть в этом… В этом, в общем, разного есть, если сказать пошло, на целую книгу. Если нет — ну есть кое-что, одновременно исконное, враждебное и своё. С рождения и до лет двадцати я изводил все эти убогие цветы на подоконниках, например, а в 20 сам попытался завести гимнокалициум. На шкафу. А в 30 такой же подарил юной жене, а она его извела. А в совершенном бруталистском здании раскинулась «Раша Тудэй». Ну и так далее. Но это тоже уже пошлость, конкретика и колотый бисер. А вот сами по себе алоэ и толстянка на подоконнике большого бруталистского здания — это цепляет. Меня цепляет.

Возложение компоста

В фейсбучике сейчас тиражируют фоточки с какими-то гранитными фиговинами с написанными на них названиями так называемых городов-героев. И всё время особое внимание уделяют фиговине с надписью «Одесса», заваленной цветами и открытками, и фиговине с надписью «Киев», возле которой нет ни одного цветочка. При этом одни имеют в виду, что, мол, «так, Киеву, предателю, и надо», а другие: «Чем же деды-то, как бы там ни относиться к нынешним событиям, виноваты? Они-то родину защитили».

А я, глядя на эти фотки, вдруг понял, что ни разу в жизни не приносил цветы ни к каким памятникам. Вообще. Ни к историческим, ни к тем, что на кладбищах, ни к ситуативным, вроде забора посольства государства, на территории которого что-нибудь ёбнуло, или выхода из метро, возле которого кого-нибудь зарезали. Никогда не понимал этого действа. И, учитывая, что ни родителей, ни друзей, ни близких коллег никогда не замечал за чем-то подобным, вообще всегда считал, что цветы возлагают исключительно «официальные лица» и всякие не очень нормальные маргиналы с тронутым пропагандой умом.

Я понимаю — подарить цветы живому человеку. Это знак внимания. Цветы яркие, прикольные, смотреть на них радостно. С другой стороны, они не котёнок, например, и не создают дополнительных обязательств: их не надо кормить, поить, выгуливать, водить к ветеринару — их вообще можно, порадовавшись несколько минут оказанному вниманию, сразу выбросить. Очень удобная штука. И понятная.

Но к памятнику? Он, сука, каменный. Ну, на кладбищах иногда деревянный. Нафига к нему цветы? Украсить? Но когда возле памятника лежит гигантская куча растительности, похожая ботву, подготовленную для отправки в компостную яму, это нифига не украшает. Для украшения хватило бы специально нанятого дизайнера, который подкладывал бы к каждому памятнику по паре аккуратных свеженьких цветочков и сразу убирал бы их, когда начинали бы подвядать. Ну, или ставил бы какие-нибудь пиалки с головками орхидей. На усмотрение профессионала, так сказать.

Нынешняя ситуация с фотками фиговины с «Киевом» и фиговины с «Одессой», конечно, показывает, что многие несут цветы к памятникам, чтобы сказать нечто ныне живущим. Но зачем это невнятное символическое посредничество? Говорили бы друг с другом напрямую. Ясно формулируя, стараясь разобраться и докапываясь в итоге до экономических причин разногласий.

А цветы к памятнику? Какая-то унылая рудиментарная хтонь.

Вот вы когда-нибудь носили цветы к памятнику? А зачем?

Штрихи к образу офицера

В фильме «12» герой Михалкова говорит, чуть ли не сквозь слёзы: «Офицеров бывших не бывает». Как будто это что-то хорошее.

Иногда слышишь от кого-то: «Он настоящий офицер». Или того пуще: «Он потомственный офицер». Потомственный, Карл! Будто и это что-то хорошее.

Так вот, друзья, отечественный синематограф создал в голове у неслужившего русского человека какой-то совершенно мифический образ офицера, эдакого идеального почти во всех отношениях подтянутого хрена в мундире. Между тем, что такое офицер?

Я даже не буду рассматривать такие очевидные неприятные вещи, что офицер — это а) профессиональный убийца, б) защитник государства, в) человек, встроенный в жёсткую иерархическую структуру, где приказы не обсуждаются, а люди носят униформу и ходят строем. Это всё очевидное.

Я расскажу о том, о чём многие, видимо, не догадываются.

Начну с того, что, не знаю, как сейчас, а в 90-е офицеров в армии солдаты называли шакалами. И никак иначе. За что? Да за всё. За схожесть. Как представляет себе шакала средний русский молодой человек? Что для него инвариант этого образа? Очевидно же. Шакал Табаки из мультика про Маугли. Помните это нарисованное животное? Вот вам образ российского офицера глазами солдата.

Продолжу. Офицеры используют труд солдат в личных целях. Солдаты здесь находятся в ситуации фактического лишения свободы, то есть, офицеры выступают здесь как выгодополучатели рабовладельческой структуры. Солдаты вскапывают огороды офицеров, обслуживают их дачи, белят потолки в их новых квартирах, работают носильщиками, когда офицерские жёны ездят за покупками, копают ямы под фундамент офицерских гаражей и так далее. Возможно, так делают не все, но очень и очень многие. Думаю, не совру, если скажу, что большинство. Я лично знал штабного полковника, который сокрушался, что, мол, в своё время так хорошо учился в училище, что так с тех пор и пошёл по штабной части, а личного состава (то есть солдат в подчинении) у него за всю карьеру никогда не было. «Дачу вскопать — сам. Мешки с картошкой перетаскать — сам. Для этого я, что ли, в армию шёл?» — на голубом глазу жаловался он мне, не будучи даже пьяным. В заполярной дивизии комдив запросто посылал солдат в тундру собирать ягоды — себе (комдиву, а не солдатам) и для проверяющих из округа.

Одного только вот этого факта массовой эксплуатации офицерами труда подневольных молодых людей было бы достаточно, чтобы не считать офицерство чем-то сколько-нибудь приличным. Но это ведь далеко не всё.

Офицеры воруют. Тащат всё, до чего руки дотягиваются.

Начальник караула берёт разводящего и тупо снимает пост на складах ГСМ на десять минут, чтобы прапор с этого склада мог спокойно украсть пару канистр, которые он потом кому-то продаст или отдаст за услугу. Начальнику караула тоже что-то перепадает.

Начальник штаба полка ворует на продскладе то вещмешок свёклы, то вещмешок картошки и заставляет солдат проносить их через КПП — на случай, если дежурный по КПП вдруг решит проявить принципиальность. Он-то, понятно, начштаба полка, замнёт, но зачем ему неприятности? Пусть они лучше будут, если что, у солдат.

Штабной полковник ворует в какой-то из подведомственных частей маскировочную сеть — чтобы обтягивать ею парники на своей даче.

Бухая ночью в общаге на территории военного городка, послать солдата в наряд по столовой за буханкой хлеба и килограммом чищеной картошки — это вообще обычное дело.

Лично у меня штабные офицеры (в звании не ниже подполковника) постоянно воровали чертёжные принадлежности. И друг у друга тоже. Ну то есть до мышей, да. Кто может украсть машину кирпичей — ворует машину кирпичей. Кто может плакатное перо или «пилотовский» маркер — воруют перо и маркер.

Офицеры поощряют воровство и безнаказанность воровства в среде солдат. Так, отдавая приказ подмести боксы в парке военной техники, офицер не интересуется, где ты возьмёшь то, чем будешь подметать. Украдёшь в соседней батарее? Замечательно, его устроит. Солдат, жалующийся офицеру, что у него украли, например, рукавицы, получает в ответ поговорку: «В армии нет слова «украли», есть слово «проебал»».

Когда офицеры говорят об армии, о том, что государству следует уделять ей больше внимания, выделять больше денег и т.п., они имеют в виду себя. Солдат большинству из офицеров не видится частью армии. Он для них отчасти дармовой источник обогащения, отчасти обуза и проблема. Их отношение к солдату: «Что бы солдат ни делал — лишь бы заебался». Потому что заебавшийся солдат не может делать ничего, в том числе не влетает в разные косяки. Правда, иногда совсем уж заебавшиеся могут сбежать домой или вовсе пустить пулю в себя или расстрелять караул, но это всё же случается редко. При этом заниматься с солдатом боевой подготовкой, а уж тем более — как-то разумно организовывать его свободное время офицеру неинтересно. Ему проще занять солдата какой-нибудь бессмысленной выматывающей хренью, типа выкапывания/закапывания по сотому разу одной и той же канавы, крашения грязных сугробов в белый цвет, надраивания плаца сапожными щётками и ползания по-пластунски в противогазах в ногу с песней.

Ну и, наконец (на самом деле, много ещё можно рассказывать; кто сталкивался, легко дополнит, но всякий текст должен иметь разумные границы) — для чего вообще молодые люди идут в военные училища? Например, чтобы в армии не служить. Как ни странно это звучит, ага. Имеется в виду — чтобы избежать срочной службы. Чтобы рано, находясь ещё в бодром трудоспособном возрасте, уйти на пенсию. Ради государственных жилищных программ. Чтобы «иметь личный состав» (читай: рабов). Потому что в военные училища часто легче поступить, чем в гражданские вузы. Ну и, совсем уж изредка, — чтобы родину защищать (тоже, к слову, более чем сомнительный мотив).

Потомственный офицер? То есть, потомственное вот это всё? Ну не знаю. Потомственные урки, наверное, тоже гордятся династиями.