Это ваш выбор!

А ещё вымораживают любители про что угодно заявить: «Это же ваш выбор!»

Человек нищ?
— Ну, это же его выбор. Шёл бы работать на хорошую работу, учился бы, занялся бизнесом, выбрал бы себе другой социальный круг.

Человек толст?
— Ну, это же его выбор. Мог бы не жрать. Заниматься спортом. Сходить к психотерапетвту.

У человека депрессия?
— Это его выбор. Мог бы не кукситься, больше улыбаться, общаться, путешествовать, занять себя работой, наконец.

Человеку скучно в маленьком городке в провинции?
— Так это его выбор! Ехал бы в Москву! А лучше в Нью-Йорк! Там замечательно, много интересных людей, постоянно какие-то события!

Плохо в Москве?
— А что он сидит в Москве? Купил бы избу в Саратовской области, а ещё лучше — снял домик у моря на Кипре.

Загрипповал?
— Его выбор! Незачем было в мороз в тонком пальто ходить.

Из-за детей не может никуда выбраться, устаёт и не высыпается?
— Сам же завёл! Детей-то! Мог не заводить. Ну и, в конце концов, нанял бы няню, уборщицу, гувернёра — выход всегда есть, если не лениться.

Не может перестать пить?
— А пусть сможет. Если ему это надо. Пусть возьмёт и сможет. А раз не может, значит и не хочет.

Страдает на нелюбимой работе?
— Так пусть устроится на любимую. А лучше откроет своё дело. Или вообще всё бросит и уедет в Гоа. Нет? Ну так это его выбор.

Страдает от общества мужа или жены к исходу седьмого года совместной жизни?
— Не, ну а семь лет назад куда смотрел? Когда выбирал?

Кашляет от курения?
— Ну вы поняли, да?

В этой жизни всё, сука, в вашей власти. Вот вообще всё. Жизнь, блять, и окружающий мир без вашего свободного и осознанного волеизъявления пёрнуть не могут. Всё жмутся, кряхтят, краснеют — ждут, пока Его Величество человек сделает свой свободный и продуманный выбор, который, конечно, будет верным и релевантным и завтра, и через 50 лет, если, конечно, к тому времени вы — исключительно в результате свободного и осознанного выбора — не сдохнете.

Ад телесности

Человеческая телесность в целом вымораживает. За редким исключением. Это я ещё в фидошные времена понял. Общаешься так с человеком, общаешься, нормально. никак его особенно себе внешне (и тем более в объёме) не представляешь. Фидо же, там даже аватарок не было — никаких стимулов к представлению. А потом по какой-либо причине встречаешься живьём — а у него тело. И голос. И надо в эту аудиовизиальную презентацию как-то запихнуть всю сумму его высказываний. И вообще как-то строить взаимодействие. Направлять глаза туда-сюда. Он же шевелится, ходит. И это только раз поговорить. А если секс? А жить вместе?

Хуже всего то, что чужая телесность регулярно актуализирует твою собственную. И пока ты весил 90, это было норм, хотя тоже сложно и напрягало, но сейчас — живёшь такой бестелесым ангелом перед монитором неделями, а тут вдруг раз — и руку тебе подали. И ты пожал и волной неприятной дрожи весь от этой руки как-то образовался. И стоишь. И теперь эти все боли, которые просто висели в воздухе, — в тебе, в твоём теле.

Брутализм

Брутализм. См. https://22century.ru/society/13335
Альбомы с брутализмом были одними из моих наилюбимейших в детстве. Если деревянную архитектуру Кижей и Коломенского я перерисовывал только чтобы разместить посреди неё бронетранспортёры, а на колокольных рассадить снайперов, то брутализм меня просто завораживал. Сам по себе. Его я перерисовывал просто так, а после сам сочинял бруталистские городские пейзажи. Иногда может показаться, что брутализм похож на конструктивизм, но это верно только отчасти. Брутализм — это конструктивизм окрепший, облекший романтику мечтаний о будущем с плохим бетоном и плохими строителями в твёрдое настоящее, выстроенное выпускниками техникумов из такого бетона, который длит себя в будущее реальной константой. Да, металлоконструкции ещё те, лёгкие бетоны ещё не вошли в тренд, потому всё тяжёлое, соревнующееся по тяжести с тоталитарным ампиром и бьющее его, как кувалда напыщенную костяную ладью, полагающую себя башней. Брутализм наслаждается крепостью и с лёгкой бетонной усмешкой весомо расширятся кверху. С другой стороны, хорошо, что брутализма не очень много. Без контраста с окружением он был бы не так хорош, как и я, например, просто человек, когда справа и слева от меня не сидят на сиденьях метро обычные люди.

Но в детстве я знал брутализм только по альбомам.

Сейчас я раз-два-три в неделю хожу по утрам мимо почти брата-близнеца бостонского Сити-Холла. Зубовский бульвар, 4. И ощущения у меня — почти как когда попал впервые в Берлин. То самое детство из архитектурных альбомов с модной архитектурой 50-х — начала 80-х. Счастье, стекло, бетон, местами мокрая штукатурка. Но вот ещё что. Жизнь тоньше альбомов. В окнах этого бетонного колосса, на подоконниках, стоят алоэ, герань, толстянка и сенполии. У меня хорошее зрение, я вижу это с другой стороны улицы. И есть в этом… В этом, в общем, разного есть, если сказать пошло, на целую книгу. Если нет — ну есть кое-что, одновременно исконное, враждебное и своё. С рождения и до лет двадцати я изводил все эти убогие цветы на подоконниках, например, а в 20 сам попытался завести гимнокалициум. На шкафу. А в 30 такой же подарил юной жене, а она его извела. А в совершенном бруталистском здании раскинулась «Раша Тудэй». Ну и так далее. Но это тоже уже пошлость, конкретика и колотый бисер. А вот сами по себе алоэ и толстянка на подоконнике большого бруталистского здания — это цепляет. Меня цепляет.

Возложение компоста

В фейсбучике сейчас тиражируют фоточки с какими-то гранитными фиговинами с написанными на них названиями так называемых городов-героев. И всё время особое внимание уделяют фиговине с надписью «Одесса», заваленной цветами и открытками, и фиговине с надписью «Киев», возле которой нет ни одного цветочка. При этом одни имеют в виду, что, мол, «так, Киеву, предателю, и надо», а другие: «Чем же деды-то, как бы там ни относиться к нынешним событиям, виноваты? Они-то родину защитили».

А я, глядя на эти фотки, вдруг понял, что ни разу в жизни не приносил цветы ни к каким памятникам. Вообще. Ни к историческим, ни к тем, что на кладбищах, ни к ситуативным, вроде забора посольства государства, на территории которого что-нибудь ёбнуло, или выхода из метро, возле которого кого-нибудь зарезали. Никогда не понимал этого действа. И, учитывая, что ни родителей, ни друзей, ни близких коллег никогда не замечал за чем-то подобным, вообще всегда считал, что цветы возлагают исключительно «официальные лица» и всякие не очень нормальные маргиналы с тронутым пропагандой умом.

Я понимаю — подарить цветы живому человеку. Это знак внимания. Цветы яркие, прикольные, смотреть на них радостно. С другой стороны, они не котёнок, например, и не создают дополнительных обязательств: их не надо кормить, поить, выгуливать, водить к ветеринару — их вообще можно, порадовавшись несколько минут оказанному вниманию, сразу выбросить. Очень удобная штука. И понятная.

Но к памятнику? Он, сука, каменный. Ну, на кладбищах иногда деревянный. Нафига к нему цветы? Украсить? Но когда возле памятника лежит гигантская куча растительности, похожая ботву, подготовленную для отправки в компостную яму, это нифига не украшает. Для украшения хватило бы специально нанятого дизайнера, который подкладывал бы к каждому памятнику по паре аккуратных свеженьких цветочков и сразу убирал бы их, когда начинали бы подвядать. Ну, или ставил бы какие-нибудь пиалки с головками орхидей. На усмотрение профессионала, так сказать.

Нынешняя ситуация с фотками фиговины с «Киевом» и фиговины с «Одессой», конечно, показывает, что многие несут цветы к памятникам, чтобы сказать нечто ныне живущим. Но зачем это невнятное символическое посредничество? Говорили бы друг с другом напрямую. Ясно формулируя, стараясь разобраться и докапываясь в итоге до экономических причин разногласий.

А цветы к памятнику? Какая-то унылая рудиментарная хтонь.

Вот вы когда-нибудь носили цветы к памятнику? А зачем?

Штрихи к образу офицера

В фильме «12» герой Михалкова говорит, чуть ли не сквозь слёзы: «Офицеров бывших не бывает». Как будто это что-то хорошее.

Иногда слышишь от кого-то: «Он настоящий офицер». Или того пуще: «Он потомственный офицер». Потомственный, Карл! Будто и это что-то хорошее.

Так вот, друзья, отечественный синематограф создал в голове у неслужившего русского человека какой-то совершенно мифический образ офицера, эдакого идеального почти во всех отношениях подтянутого хрена в мундире. Между тем, что такое офицер?

Я даже не буду рассматривать такие очевидные неприятные вещи, что офицер — это а) профессиональный убийца, б) защитник государства, в) человек, встроенный в жёсткую иерархическую структуру, где приказы не обсуждаются, а люди носят униформу и ходят строем. Это всё очевидное.

Я расскажу о том, о чём многие, видимо, не догадываются.

Начну с того, что, не знаю, как сейчас, а в 90-е офицеров в армии солдаты называли шакалами. И никак иначе. За что? Да за всё. За схожесть. Как представляет себе шакала средний русский молодой человек? Что для него инвариант этого образа? Очевидно же. Шакал Табаки из мультика про Маугли. Помните это нарисованное животное? Вот вам образ российского офицера глазами солдата.

Продолжу. Офицеры используют труд солдат в личных целях. Солдаты здесь находятся в ситуации фактического лишения свободы, то есть, офицеры выступают здесь как выгодополучатели рабовладельческой структуры. Солдаты вскапывают огороды офицеров, обслуживают их дачи, белят потолки в их новых квартирах, работают носильщиками, когда офицерские жёны ездят за покупками, копают ямы под фундамент офицерских гаражей и так далее. Возможно, так делают не все, но очень и очень многие. Думаю, не совру, если скажу, что большинство. Я лично знал штабного полковника, который сокрушался, что, мол, в своё время так хорошо учился в училище, что так с тех пор и пошёл по штабной части, а личного состава (то есть солдат в подчинении) у него за всю карьеру никогда не было. «Дачу вскопать — сам. Мешки с картошкой перетаскать — сам. Для этого я, что ли, в армию шёл?» — на голубом глазу жаловался он мне, не будучи даже пьяным. В заполярной дивизии комдив запросто посылал солдат в тундру собирать ягоды — себе (комдиву, а не солдатам) и для проверяющих из округа.

Одного только вот этого факта массовой эксплуатации офицерами труда подневольных молодых людей было бы достаточно, чтобы не считать офицерство чем-то сколько-нибудь приличным. Но это ведь далеко не всё.

Офицеры воруют. Тащат всё, до чего руки дотягиваются.

Начальник караула берёт разводящего и тупо снимает пост на складах ГСМ на десять минут, чтобы прапор с этого склада мог спокойно украсть пару канистр, которые он потом кому-то продаст или отдаст за услугу. Начальнику караула тоже что-то перепадает.

Начальник штаба полка ворует на продскладе то вещмешок свёклы, то вещмешок картошки и заставляет солдат проносить их через КПП — на случай, если дежурный по КПП вдруг решит проявить принципиальность. Он-то, понятно, начштаба полка, замнёт, но зачем ему неприятности? Пусть они лучше будут, если что, у солдат.

Штабной полковник ворует в какой-то из подведомственных частей маскировочную сеть — чтобы обтягивать ею парники на своей даче.

Бухая ночью в общаге на территории военного городка, послать солдата в наряд по столовой за буханкой хлеба и килограммом чищеной картошки — это вообще обычное дело.

Лично у меня штабные офицеры (в звании не ниже подполковника) постоянно воровали чертёжные принадлежности. И друг у друга тоже. Ну то есть до мышей, да. Кто может украсть машину кирпичей — ворует машину кирпичей. Кто может плакатное перо или «пилотовский» маркер — воруют перо и маркер.

Офицеры поощряют воровство и безнаказанность воровства в среде солдат. Так, отдавая приказ подмести боксы в парке военной техники, офицер не интересуется, где ты возьмёшь то, чем будешь подметать. Украдёшь в соседней батарее? Замечательно, его устроит. Солдат, жалующийся офицеру, что у него украли, например, рукавицы, получает в ответ поговорку: «В армии нет слова «украли», есть слово «проебал»».

Когда офицеры говорят об армии, о том, что государству следует уделять ей больше внимания, выделять больше денег и т.п., они имеют в виду себя. Солдат большинству из офицеров не видится частью армии. Он для них отчасти дармовой источник обогащения, отчасти обуза и проблема. Их отношение к солдату: «Что бы солдат ни делал — лишь бы заебался». Потому что заебавшийся солдат не может делать ничего, в том числе не влетает в разные косяки. Правда, иногда совсем уж заебавшиеся могут сбежать домой или вовсе пустить пулю в себя или расстрелять караул, но это всё же случается редко. При этом заниматься с солдатом боевой подготовкой, а уж тем более — как-то разумно организовывать его свободное время офицеру неинтересно. Ему проще занять солдата какой-нибудь бессмысленной выматывающей хренью, типа выкапывания/закапывания по сотому разу одной и той же канавы, крашения грязных сугробов в белый цвет, надраивания плаца сапожными щётками и ползания по-пластунски в противогазах в ногу с песней.

Ну и, наконец (на самом деле, много ещё можно рассказывать; кто сталкивался, легко дополнит, но всякий текст должен иметь разумные границы) — для чего вообще молодые люди идут в военные училища? Например, чтобы в армии не служить. Как ни странно это звучит, ага. Имеется в виду — чтобы избежать срочной службы. Чтобы рано, находясь ещё в бодром трудоспособном возрасте, уйти на пенсию. Ради государственных жилищных программ. Чтобы «иметь личный состав» (читай: рабов). Потому что в военные училища часто легче поступить, чем в гражданские вузы. Ну и, совсем уж изредка, — чтобы родину защищать (тоже, к слову, более чем сомнительный мотив).

Потомственный офицер? То есть, потомственное вот это всё? Ну не знаю. Потомственные урки, наверное, тоже гордятся династиями.

Каких слов я избегаю

Сегодня в комментариях в фейсбуке, под постом об обсценной лексике, написал, что не избегаю никаких слов. Потом подумал и понял, что соврал. То есть, конечно, матерных слов я не избегаю, да и не понимаю, зачем это вообще можно было бы делать. Понятно, что я избегал использовать их в рабочее время, когда трудился учителем литературы в школе, но не потому, что считаю, что это какое-то табу, а исключительно чтобы не иметь проблем со стороны традиционалистски настроенных коллег и родителей. Когда при мне матерились дети, я им, разумеется, никаких замечаний на этот счёт не делал.

Есть однако ряд слов, которых я не употребляю (или стараюсь не употреблять) в речи из, так сказать, идейных соображений.

Так я уже много лет избегаю группы мусорных вирусных слов, способствующих постулированию нематериалистического мировосприятия. Это слова «душа», «Бог», «духовность», «дух», «грех» и прочая подобная гадость. Избегаю их даже в поговорках, в устойчивых выражениях. Считаю, что этих слов в активном словоупотреблении в современных языках не должно быть вообще, т.к. они ничего действительного не означают и вообще вредны. Лет 10—15 назад я пытался делать исключение для слова «Бог», используя его в единственном его разумном значении, т.е. обозначая им совокупность государства, церкви, школы, морали и прочих тоталитарных институтов и практик, вплоть до правил дорожного движения и мелких обычаев вроде рукопожатия. Однако, неоднократно столкнувшись с тем, что собеседники упорно не понимают, что такое «Бог», и норовят обозначать этим словом некое вроде как существо, создавшее мир, «всеблагое», постулирующее набор неких традиционных правил и т.п. (полная чушь, конечно, особенно допущение «всеблагости» кого/чего-л.), я, чтобы каждый раз не объяснять, что имею в виду, решил от этого слова также отказаться. Речь, в которой ни у кого не становится «хорошо на душе», нет никаких «сильных духом», ничего «душевного» и т.п., видится значительно более прекрасной, нежели речь, засорённая этим хламом.

Я избегаю также соседствующих с вышеперечисленными в семантическом поле слов «честь», «совесть» и им подобных. Избегаю, так как считаю эти понятия и связанные с ними поведенческие комплексы безусловно социально вредными и также считаю необходимым вывести и слова из языка, и практики из корпуса социальных взаимодействий. Не нужна нам в светлом будущем эта дикая архаика.

Избегаю слов «предательство» и «измена», т.к. мне не нравятся эти оценочные концепты, предполагающие, что человек должен быть намертво прикреплён к разного рода группам и институциям и не может их покинуть, когда считает это удобным или необходимым. Я считаю, что человек всегда может выбирать, грубо говоря, любую сторону или группу или не выбирать никакой, а от замшелых концептов «измена» и «предательство» надо отказаться. И слова эти забыть, оставить их историкам языка.

Я не говорю «мы», «наши», когда речь не о каких-то группах и командах, в которых я действительно деятельно участвую. Если команда, работающая на бренд одного государства, обыграла в какой-нибудь мячик, команду, работающую на бренд другого, я никогда не скажу, что «мы выиграли». Потому что ну какие мы? Ни меня, ни кого-то, кого я знаю, там близко не было, я в эту игру не играл и к государству этому отношусь неприязненно. То же касается и всяких войн и сражений. Я никогда не скажу про Вторую Мировую или, скажем, про Куликовскую битву, что, мол, «мы победили». Потому что — кто это — «мы»? Это было чёрт знает когда. Никаких нас тогда в проекте не было. Советский Союз (которого давно нет) победил нацистскую Германию (которой нет ещё дольше). Какие-то условные русичи порезали каких-то условных татар. Где там мы? Нет там нас. Кто-то может сказать, что, мол, ладно, пусть не мы, но ведь — наши? Данунахер. Кто там наши? Сталинское Политбюро? Или некий средневековый феодал верхом на копытном? С чего они мне наши-то? И когда кто-то при мне про какие-то давние события говорит «Наши победили», я вздрагиваю. Я понимаю, что передо мной человек, скажем так, диковатый. И это жалко. Это на одного человека отдаляет человечество от нормального общества.

Не очень строго, но в большинстве речевых ситуаций избегаю слов «мужик» и «баба»: от них веет какой-то беспощадной крестьянской автохтонью и непреодолимыми заборами гендерных стереотипов.

Избегаю слова «власть». Считаю, что его в русском языке быть не должно. Оно связано с понятиями «владение», «владычество» и самой своей семантикой намекает на то, что причастные к ней будто бы властвуют над остальными. Это отвратительно. В обыденной речи я использую вместо него слово «чинота», в серьёзных текстах что-нибудь типа «временная выборная координатура», «временная ответственная экспертиза». И никакой «власти».

Аналогичным образом избегаю слова «глава» в сочетаниях типа «глава города», «глава республики». Потому что это слово предполагает какую-то иерархию. Предполагает, что данный конкретный чиновник — будто главный в городе и в республике. Но нет никаких главных. Они просто отвечают за определённые участки работ. Я не могу воспринимать всю эту хрень как вертикаль или пирамиду. И не хочу, что её так воспринимали другие. Этот участок работ не «наверху». Он — рядом.

Кстати, говорить о руководстве любого рода, что оно «наверху», что оно «верх» — тоже избегаю. никогда так не говорю. Нет никакого верха. Только стороны, бока.

Вот так. Вкратце.

На Шипке всё спокойно

А что все так удивляются, что болгары пригласили Эрдогана на празднование дня освобождения от турок, а российскую чиноту не пригласили?

Я объясню вам, почему вы не правы.

Вы, те, кто удивлён и возмущён, заражены отечественной пропагандистской установкой, что история важнее современности. Что, например, условная победа во Второй мировой важнее, чем фальсификация выборов и узурпация контроля над территорией и населением всякими уродами сегодня. Что эта самая победа вообще важнее, чем много что сегодня. Вы привыкли придавать слишком много значения заметным историческим вехам, всей этой замшелости, которая в вашем восприятии всё ещё блестит, потому что вы сидите на пропагандистской наркоте.

На самом же деле история ценна и нужна лишь для трёх вещей:

1. Для удовольствия историков и других любителей этого рода беллетристики;

2. В качестве своего рода массива больших данных, сборника аналогий, коллекции ранее использованных алгоритмов;

3. Для пропаганды текущих, современных интересов, которые действительно важны.

Никакой самостоятельной ценности у «исторических дат» нет. Нет никакого самостоятельного смысла и у ритуального воспроизведения исторических событий, ритуального сближения номинальных наследников участников исторических событий. Глупо воспринимать Болгарию или Россию как нечто непрерывное, длящееся со времён Шипки и Плевны по наши дни. И Болгария уже многажды иная, и России той след простыл. Есть современные государства, современные режимы, выражающие в той или иной степени свои нынешние интересы и интересы современных классов и наций. И современный режим так называемой Болгарии вовсе не обязан быть благодарен нынешнему режиму так называемой России за то, что какие-то одни давно умершие люди избавили когда-то каких-то других давно умерших людей от зависимости от каких-то третьих людей, тоже давно умерших.

Всё просто. У людей в Болгарии, которые сейчас рулят там историей, ритуалами с историческим колоритом и межрежимными отношениями, есть некие интересы, с которыми так или иначе согласуется демонстративное отстранение от этого ритуала чиноты режима России. Той в свою очередь выгодно на этом фоне «напомнить», как «мы» спасли болгар от турок при царе Горохе, когда людей было трохи, Гагарин в космос летал и Бога видал, причём напомнить так, чтоб дорогим телезрителям показалось, что они и сами там были, мёд-пиво пили, кровь проливали, а на делёж трофеев не попали. Кругом враги, надевай сапоги.

Вот Эрдоган нынешней болгарской политоте зачем-то на этом ритуальном параде ослов нужен.

А история, Плевна, Шипка — это всё сейчас менее реально, чем человек-паук. На Шипке всё спокойно, там туристы.