Возложение компоста

В фейсбучике сейчас тиражируют фоточки с какими-то гранитными фиговинами с написанными на них названиями так называемых городов-героев. И всё время особое внимание уделяют фиговине с надписью «Одесса», заваленной цветами и открытками, и фиговине с надписью «Киев», возле которой нет ни одного цветочка. При этом одни имеют в виду, что, мол, «так, Киеву, предателю, и надо», а другие: «Чем же деды-то, как бы там ни относиться к нынешним событиям, виноваты? Они-то родину защитили».

А я, глядя на эти фотки, вдруг понял, что ни разу в жизни не приносил цветы ни к каким памятникам. Вообще. Ни к историческим, ни к тем, что на кладбищах, ни к ситуативным, вроде забора посольства государства, на территории которого что-нибудь ёбнуло, или выхода из метро, возле которого кого-нибудь зарезали. Никогда не понимал этого действа. И, учитывая, что ни родителей, ни друзей, ни близких коллег никогда не замечал за чем-то подобным, вообще всегда считал, что цветы возлагают исключительно «официальные лица» и всякие не очень нормальные маргиналы с тронутым пропагандой умом.

Я понимаю — подарить цветы живому человеку. Это знак внимания. Цветы яркие, прикольные, смотреть на них радостно. С другой стороны, они не котёнок, например, и не создают дополнительных обязательств: их не надо кормить, поить, выгуливать, водить к ветеринару — их вообще можно, порадовавшись несколько минут оказанному вниманию, сразу выбросить. Очень удобная штука. И понятная.

Но к памятнику? Он, сука, каменный. Ну, на кладбищах иногда деревянный. Нафига к нему цветы? Украсить? Но когда возле памятника лежит гигантская куча растительности, похожая ботву, подготовленную для отправки в компостную яму, это нифига не украшает. Для украшения хватило бы специально нанятого дизайнера, который подкладывал бы к каждому памятнику по паре аккуратных свеженьких цветочков и сразу убирал бы их, когда начинали бы подвядать. Ну, или ставил бы какие-нибудь пиалки с головками орхидей. На усмотрение профессионала, так сказать.

Нынешняя ситуация с фотками фиговины с «Киевом» и фиговины с «Одессой», конечно, показывает, что многие несут цветы к памятникам, чтобы сказать нечто ныне живущим. Но зачем это невнятное символическое посредничество? Говорили бы друг с другом напрямую. Ясно формулируя, стараясь разобраться и докапываясь в итоге до экономических причин разногласий.

А цветы к памятнику? Какая-то унылая рудиментарная хтонь.

Вот вы когда-нибудь носили цветы к памятнику? А зачем?

Штрихи к образу офицера

В фильме «12» герой Михалкова говорит, чуть ли не сквозь слёзы: «Офицеров бывших не бывает». Как будто это что-то хорошее.

Иногда слышишь от кого-то: «Он настоящий офицер». Или того пуще: «Он потомственный офицер». Потомственный, Карл! Будто и это что-то хорошее.

Так вот, друзья, отечественный синематограф создал в голове у неслужившего русского человека какой-то совершенно мифический образ офицера, эдакого идеального почти во всех отношениях подтянутого хрена в мундире. Между тем, что такое офицер?

Я даже не буду рассматривать такие очевидные неприятные вещи, что офицер — это а) профессиональный убийца, б) защитник государства, в) человек, встроенный в жёсткую иерархическую структуру, где приказы не обсуждаются, а люди носят униформу и ходят строем. Это всё очевидное.

Я расскажу о том, о чём многие, видимо, не догадываются.

Начну с того, что, не знаю, как сейчас, а в 90-е офицеров в армии солдаты называли шакалами. И никак иначе. За что? Да за всё. За схожесть. Как представляет себе шакала средний русский молодой человек? Что для него инвариант этого образа? Очевидно же. Шакал Табаки из мультика про Маугли. Помните это нарисованное животное? Вот вам образ российского офицера глазами солдата.

Продолжу. Офицеры используют труд солдат в личных целях. Солдаты здесь находятся в ситуации фактического лишения свободы, то есть, офицеры выступают здесь как выгодополучатели рабовладельческой структуры. Солдаты вскапывают огороды офицеров, обслуживают их дачи, белят потолки в их новых квартирах, работают носильщиками, когда офицерские жёны ездят за покупками, копают ямы под фундамент офицерских гаражей и так далее. Возможно, так делают не все, но очень и очень многие. Думаю, не совру, если скажу, что большинство. Я лично знал штабного полковника, который сокрушался, что, мол, в своё время так хорошо учился в училище, что так с тех пор и пошёл по штабной части, а личного состава (то есть солдат в подчинении) у него за всю карьеру никогда не было. «Дачу вскопать — сам. Мешки с картошкой перетаскать — сам. Для этого я, что ли, в армию шёл?» — на голубом глазу жаловался он мне, не будучи даже пьяным. В заполярной дивизии комдив запросто посылал солдат в тундру собирать ягоды — себе (комдиву, а не солдатам) и для проверяющих из округа.

Одного только вот этого факта массовой эксплуатации офицерами труда подневольных молодых людей было бы достаточно, чтобы не считать офицерство чем-то сколько-нибудь приличным. Но это ведь далеко не всё.

Офицеры воруют. Тащат всё, до чего руки дотягиваются.

Начальник караула берёт разводящего и тупо снимает пост на складах ГСМ на десять минут, чтобы прапор с этого склада мог спокойно украсть пару канистр, которые он потом кому-то продаст или отдаст за услугу. Начальнику караула тоже что-то перепадает.

Начальник штаба полка ворует на продскладе то вещмешок свёклы, то вещмешок картошки и заставляет солдат проносить их через КПП — на случай, если дежурный по КПП вдруг решит проявить принципиальность. Он-то, понятно, начштаба полка, замнёт, но зачем ему неприятности? Пусть они лучше будут, если что, у солдат.

Штабной полковник ворует в какой-то из подведомственных частей маскировочную сеть — чтобы обтягивать ею парники на своей даче.

Бухая ночью в общаге на территории военного городка, послать солдата в наряд по столовой за буханкой хлеба и килограммом чищеной картошки — это вообще обычное дело.

Лично у меня штабные офицеры (в звании не ниже подполковника) постоянно воровали чертёжные принадлежности. И друг у друга тоже. Ну то есть до мышей, да. Кто может украсть машину кирпичей — ворует машину кирпичей. Кто может плакатное перо или «пилотовский» маркер — воруют перо и маркер.

Офицеры поощряют воровство и безнаказанность воровства в среде солдат. Так, отдавая приказ подмести боксы в парке военной техники, офицер не интересуется, где ты возьмёшь то, чем будешь подметать. Украдёшь в соседней батарее? Замечательно, его устроит. Солдат, жалующийся офицеру, что у него украли, например, рукавицы, получает в ответ поговорку: «В армии нет слова «украли», есть слово «проебал»».

Когда офицеры говорят об армии, о том, что государству следует уделять ей больше внимания, выделять больше денег и т.п., они имеют в виду себя. Солдат большинству из офицеров не видится частью армии. Он для них отчасти дармовой источник обогащения, отчасти обуза и проблема. Их отношение к солдату: «Что бы солдат ни делал — лишь бы заебался». Потому что заебавшийся солдат не может делать ничего, в том числе не влетает в разные косяки. Правда, иногда совсем уж заебавшиеся могут сбежать домой или вовсе пустить пулю в себя или расстрелять караул, но это всё же случается редко. При этом заниматься с солдатом боевой подготовкой, а уж тем более — как-то разумно организовывать его свободное время офицеру неинтересно. Ему проще занять солдата какой-нибудь бессмысленной выматывающей хренью, типа выкапывания/закапывания по сотому разу одной и той же канавы, крашения грязных сугробов в белый цвет, надраивания плаца сапожными щётками и ползания по-пластунски в противогазах в ногу с песней.

Ну и, наконец (на самом деле, много ещё можно рассказывать; кто сталкивался, легко дополнит, но всякий текст должен иметь разумные границы) — для чего вообще молодые люди идут в военные училища? Например, чтобы в армии не служить. Как ни странно это звучит, ага. Имеется в виду — чтобы избежать срочной службы. Чтобы рано, находясь ещё в бодром трудоспособном возрасте, уйти на пенсию. Ради государственных жилищных программ. Чтобы «иметь личный состав» (читай: рабов). Потому что в военные училища часто легче поступить, чем в гражданские вузы. Ну и, совсем уж изредка, — чтобы родину защищать (тоже, к слову, более чем сомнительный мотив).

Потомственный офицер? То есть, потомственное вот это всё? Ну не знаю. Потомственные урки, наверное, тоже гордятся династиями.

Каких слов я избегаю

Сегодня в комментариях в фейсбуке, под постом об обсценной лексике, написал, что не избегаю никаких слов. Потом подумал и понял, что соврал. То есть, конечно, матерных слов я не избегаю, да и не понимаю, зачем это вообще можно было бы делать. Понятно, что я избегал использовать их в рабочее время, когда трудился учителем литературы в школе, но не потому, что считаю, что это какое-то табу, а исключительно чтобы не иметь проблем со стороны традиционалистски настроенных коллег и родителей. Когда при мне матерились дети, я им, разумеется, никаких замечаний на этот счёт не делал.

Есть однако ряд слов, которых я не употребляю (или стараюсь не употреблять) в речи из, так сказать, идейных соображений.

Так я уже много лет избегаю группы мусорных вирусных слов, способствующих постулированию нематериалистического мировосприятия. Это слова «душа», «Бог», «духовность», «дух», «грех» и прочая подобная гадость. Избегаю их даже в поговорках, в устойчивых выражениях. Считаю, что этих слов в активном словоупотреблении в современных языках не должно быть вообще, т.к. они ничего действительного не означают и вообще вредны. Лет 10—15 назад я пытался делать исключение для слова «Бог», используя его в единственном его разумном значении, т.е. обозначая им совокупность государства, церкви, школы, морали и прочих тоталитарных институтов и практик, вплоть до правил дорожного движения и мелких обычаев вроде рукопожатия. Однако, неоднократно столкнувшись с тем, что собеседники упорно не понимают, что такое «Бог», и норовят обозначать этим словом некое вроде как существо, создавшее мир, «всеблагое», постулирующее набор неких традиционных правил и т.п. (полная чушь, конечно, особенно допущение «всеблагости» кого/чего-л.), я, чтобы каждый раз не объяснять, что имею в виду, решил от этого слова также отказаться. Речь, в которой ни у кого не становится «хорошо на душе», нет никаких «сильных духом», ничего «душевного» и т.п., видится значительно более прекрасной, нежели речь, засорённая этим хламом.

Я избегаю также соседствующих с вышеперечисленными в семантическом поле слов «честь», «совесть» и им подобных. Избегаю, так как считаю эти понятия и связанные с ними поведенческие комплексы безусловно социально вредными и также считаю необходимым вывести и слова из языка, и практики из корпуса социальных взаимодействий. Не нужна нам в светлом будущем эта дикая архаика.

Избегаю слов «предательство» и «измена», т.к. мне не нравятся эти оценочные концепты, предполагающие, что человек должен быть намертво прикреплён к разного рода группам и институциям и не может их покинуть, когда считает это удобным или необходимым. Я считаю, что человек всегда может выбирать, грубо говоря, любую сторону или группу или не выбирать никакой, а от замшелых концептов «измена» и «предательство» надо отказаться. И слова эти забыть, оставить их историкам языка.

Я не говорю «мы», «наши», когда речь не о каких-то группах и командах, в которых я действительно деятельно участвую. Если команда, работающая на бренд одного государства, обыграла в какой-нибудь мячик, команду, работающую на бренд другого, я никогда не скажу, что «мы выиграли». Потому что ну какие мы? Ни меня, ни кого-то, кого я знаю, там близко не было, я в эту игру не играл и к государству этому отношусь неприязненно. То же касается и всяких войн и сражений. Я никогда не скажу про Вторую Мировую или, скажем, про Куликовскую битву, что, мол, «мы победили». Потому что — кто это — «мы»? Это было чёрт знает когда. Никаких нас тогда в проекте не было. Советский Союз (которого давно нет) победил нацистскую Германию (которой нет ещё дольше). Какие-то условные русичи порезали каких-то условных татар. Где там мы? Нет там нас. Кто-то может сказать, что, мол, ладно, пусть не мы, но ведь — наши? Данунахер. Кто там наши? Сталинское Политбюро? Или некий средневековый феодал верхом на копытном? С чего они мне наши-то? И когда кто-то при мне про какие-то давние события говорит «Наши победили», я вздрагиваю. Я понимаю, что передо мной человек, скажем так, диковатый. И это жалко. Это на одного человека отдаляет человечество от нормального общества.

Не очень строго, но в большинстве речевых ситуаций избегаю слов «мужик» и «баба»: от них веет какой-то беспощадной крестьянской автохтонью и непреодолимыми заборами гендерных стереотипов.

Избегаю слова «власть». Считаю, что его в русском языке быть не должно. Оно связано с понятиями «владение», «владычество» и самой своей семантикой намекает на то, что причастные к ней будто бы властвуют над остальными. Это отвратительно. В обыденной речи я использую вместо него слово «чинота», в серьёзных текстах что-нибудь типа «временная выборная координатура», «временная ответственная экспертиза». И никакой «власти».

Аналогичным образом избегаю слова «глава» в сочетаниях типа «глава города», «глава республики». Потому что это слово предполагает какую-то иерархию. Предполагает, что данный конкретный чиновник — будто главный в городе и в республике. Но нет никаких главных. Они просто отвечают за определённые участки работ. Я не могу воспринимать всю эту хрень как вертикаль или пирамиду. И не хочу, что её так воспринимали другие. Этот участок работ не «наверху». Он — рядом.

Кстати, говорить о руководстве любого рода, что оно «наверху», что оно «верх» — тоже избегаю. никогда так не говорю. Нет никакого верха. Только стороны, бока.

Вот так. Вкратце.

На Шипке всё спокойно

А что все так удивляются, что болгары пригласили Эрдогана на празднование дня освобождения от турок, а российскую чиноту не пригласили?

Я объясню вам, почему вы не правы.

Вы, те, кто удивлён и возмущён, заражены отечественной пропагандистской установкой, что история важнее современности. Что, например, условная победа во Второй мировой важнее, чем фальсификация выборов и узурпация контроля над территорией и населением всякими уродами сегодня. Что эта самая победа вообще важнее, чем много что сегодня. Вы привыкли придавать слишком много значения заметным историческим вехам, всей этой замшелости, которая в вашем восприятии всё ещё блестит, потому что вы сидите на пропагандистской наркоте.

На самом же деле история ценна и нужна лишь для трёх вещей:

1. Для удовольствия историков и других любителей этого рода беллетристики;

2. В качестве своего рода массива больших данных, сборника аналогий, коллекции ранее использованных алгоритмов;

3. Для пропаганды текущих, современных интересов, которые действительно важны.

Никакой самостоятельной ценности у «исторических дат» нет. Нет никакого самостоятельного смысла и у ритуального воспроизведения исторических событий, ритуального сближения номинальных наследников участников исторических событий. Глупо воспринимать Болгарию или Россию как нечто непрерывное, длящееся со времён Шипки и Плевны по наши дни. И Болгария уже многажды иная, и России той след простыл. Есть современные государства, современные режимы, выражающие в той или иной степени свои нынешние интересы и интересы современных классов и наций. И современный режим так называемой Болгарии вовсе не обязан быть благодарен нынешнему режиму так называемой России за то, что какие-то одни давно умершие люди избавили когда-то каких-то других давно умерших людей от зависимости от каких-то третьих людей, тоже давно умерших.

Всё просто. У людей в Болгарии, которые сейчас рулят там историей, ритуалами с историческим колоритом и межрежимными отношениями, есть некие интересы, с которыми так или иначе согласуется демонстративное отстранение от этого ритуала чиноты режима России. Той в свою очередь выгодно на этом фоне «напомнить», как «мы» спасли болгар от турок при царе Горохе, когда людей было трохи, Гагарин в космос летал и Бога видал, причём напомнить так, чтоб дорогим телезрителям показалось, что они и сами там были, мёд-пиво пили, кровь проливали, а на делёж трофеев не попали. Кругом враги, надевай сапоги.

Вот Эрдоган нынешней болгарской политоте зачем-то на этом ритуальном параде ослов нужен.

А история, Плевна, Шипка — это всё сейчас менее реально, чем человек-паук. На Шипке всё спокойно, там туристы.

Почему я не люблю порядок?

Мои родители пытались приучать меня к порядку очень жёстко. Например, было время, когда папа определил место каждой вещи в моей комнате, и, если что-то лежало не на этом самом определённом для этого чего-то месте, это выбрасывалось. Причём выбрасывать я должен был сам. Я со слезами на глазах сгребал в мусорное ведро всякие хорошие и нужные мне вещи и выносил их на мусорку.

Время от времени папа устраивал ревизию ящиков моего письменного стола и, если ему казалось, что порядок в ящиках не идеален, просто высыпал всё из них в то же мусорное ведро.

Для меня написали распорядок дня. И требовали, чтобы я ему неукоснительно следовал.

Когда затея с распорядком всё же провалилась, от меня стали требовать вести «сетку времени» — писать отчёт о том, что и почему я делал в каждый час прошедшего дня.

Я ежедневно должен был гладить свои брюки и рубашку и пылесосить в комнате. Потом ещё и в прихожей и в комнате родителей (в которой, кстати, всегда был лютый беспорядок, особенно на папином рабочем столе).

Каждый день я должен был вытирать пыль и поливать цветы в своей комнате (которые терпеть не мог, потому что они занимали полезную площадь и вообще мешали).

Прежде чем начать читать книгу, её надо было аккуратно обернуть в бумагу.

Любому масштабному делу должно было предшествовать составление чёткого плана.

Если меня звали на кухню или в большую комнату (как правило, стуком в стенку, моя комната была как раз посредине), я должен был явиться незамедлительно.

Я не имел права сесть ужинать, предварительно не причесавшись.

Какое-то время, правда, недолго, лет семь-восемь мне тогда было, мне запрещалось говорить за столом. Если я открывал рот, папа бил меня ложкой по лбу.

На улице, если я шёл куда-то с родителями, мама постоянно (вслух и громко) требовала, чтобы я «правильно ставил ноги», не сутулился, не наклонял голову, шёл ровно, держал осанку. Часто она просто хватала меня за плечи и расправляла их силой. Или пинала меня в спину, приговаривая: «Не сутулься».

Шарф зимой я мог надевать только строго определённым образом. Не имел права снимать обувь, не развязав шнурки. Если носил рубашку без галстука, верхняя пуговка обязательно должна была быть расстёгнута.

Просыпался я по будильнику в шесть утра, после чего делал зарядку, пробежку, принимал так называемый «контрастный душ» (о, об этом потом отдельно). Ложился строго в девять вечера.

Ну и так далее.

Я это всё люто ненавидел.

И как только смог лет в 13 выносить родителей из комнаты, когда они приходили с претензиями и попытками контроля, я стал это делать. Тупо брал папу или маму в охапку и выносил из комнаты. И немедленно не стало в моей жизни никаких сеток времени, никаких разложенных в строго определённых местах стопочками тетрадок, никаких, блять, таблиц и графиков. Всё лежит там и так, как, так сказать, исторически складывается. Вставать и ложиться я стал тогда, когда мне удобно. Все комнатные цветы из своей комнаты нахер вынес. Стало хорошо.

Но то, что было до 13 лет, оставило на моей нервной системе серьёзный отпечаток. При виде таблиц меня до сих пор иногда трясёт. С упорядоченностью любого рода отношения у меня сложные и часто болезненные. Бывает, что необходимость просто сделать что-то к определённому времени (даже, например, лечь спать) вгоняет меня в страшный ступор или в тихую агрессию и я начинаю рефлекторно искать, кого бы вынести из помещения.

Сытые люди

Люди сейчас сытые. Где-то, наверное, остались какие-то голодные, но вот всеобщего такого, как было в моём детстве, нету.

Когда я был мелкий, в городе не вызревали никакие фрукты на деревьях — всё обносили дети и подростки. Алычу съедали зелёной, абрикосы начинали есть зелёными и доедали едва начинающими зреть. Вишню съедали розовой (а ведь незрелая вишня — это вам не алыча, это невкусно). Когда начинали зреть грецкие орехи, все дети, подростки и молодёжь ходили по городу с чёрными руками, а скорлупа и зелёные оболочки валялись на асфальте повсюду. Про яблоки и говорить нечего: чуть дошло размером до сливы — съедено. Тутовые деревья в городе были, в основном, слишком высоки, потому тутовник на них вызревал, но когда он начинал падать, переспелый, его собирали с асфальта и ели сразу же, здесь же. Вызревало спокойно только то, что находилось в частных дворах за забором или на улочках в одноэтажных районах на окраинах, но и это всё потом собиралось рачительными хозяевами. Что-то съедалось, что-то, прости господи, закатывалось на зиму в виде варенья, компота, повидла или в виде ягод, перетёртых с сахаром. Ничего не оставалось на деревьях и по деревьями.

Прошло много лет. В прошлом году я несколько раз ездил по делам в МГУ. Там много яблонь вокруг растёт, вы знаете. Так вот, под этими яблонями лежал ковёр из яблок в четыре слоя — и никто их не собирал. Ни студенты, ни дети, ни бомжи, ни бабульки на продажу. Никто.

На днях шёл по улице в Щукино, увидел яблоню. Зима сейчас, февраль. А на ней яблоки висят. Так и не упали. И не сорвал никто. И не сбил.

Ладно, это Москва. В начале же я про Ставрополь рассказывал. Ок, вот вам про Ставрополь: уже лет десять, приезжая туда, замечаю, что почти весь урожай фруктов гниёт, вянет и сохнет на деревьях и под ними. Не только никто не объедает алычу и орехи, растущие безхозно в городе, — мало кто собирает вишню и сливу-венгерку (по-ставропольски — «черносливу»), растущие за заборами при частных домах. Оно зреет, падает, то, что упало, подметают. Дети сытые, люди сытые.

И ленивые.

Тутовник, божественный тутовник, божественный кизил стоят и сохнут, никому не нужные.

И я понимаю современных людей. Я сам такой. Скажем, хочу я помидоров. Иду за ними в магазин. И вижу, что фасованных на веточке нету. Есть только россыпью. Которые надо самому набирать в пакет, самому взвешивать, а если ночью, то ещё и самому морочиться с кассой самообслуживания. И что? Я сразу думаю: «Таких помидоров, чтобы сразу взять, бросить в ккорзинку, катнуть её до кассы и там подать кассиру, нету. Чёрт побери, да настолько ли я хочу помидоров, чтобы производить ради них столько движений? Всё это накладывание, взвешивание… Да помилуйте! Пусть спасибо скажут, что я вообще в их магазин пришёл. Возьму вот… скажем, маринованных шиитаке, которые тут за грузди выдают. Или филе медальон в лотке. Или помидоров же, но маринованных, в банке. Или вообще в кабак пойду».

Так и все.

Хорошо.

Дикие германцы и Рим

Состою в нескольких атеистических сообществах и регулярно страдаю от убожества дискурсивных практик тамошних виртуальных насельников.

Уровень их атеистических камланий недалеко ушёл (и чаще не вверх, а лишь чуть в сторону) от камланий религиозных. Отсутствие веры в личного Бога в обобщённой трактовке одной из популярных религий как таковое — при голове, набитой мифами иного рода, при стремлении с регулярностью ритуальных поворотов молитвенных колёс воспроизводить тупейшие и безграмотнейшие, пусть и антирелигиозные, мемы, при отсутствии научных знаний о мире, при неумении понять текст или сформулировать мысль — сомнительный плюс.

Всё время думаю: нужны ли нам такие союзники?

С одной стороны, они формально на нашей стороне, они способны к безудержному натиску, они могут цепляться к любой манифестации традиционных религий с маниакальным упорством. И эти качества, казалось бы, нельзя не ценить в условиях угрожающего усиления религиозных групп. Но глядя на них я представляю, как смотрит трибун латиклавий перед битвой на навязанных ему обстоятельствами в союзники германцев или аланов. О да, они союзники, они за нас, они нам нужны, а некоторые их военачальники даже хотят считаться римлянами, кто-то вон и фалеры напялил. И, да, сейчас они нам действительно необходимы. Но у них грязные свалявшиеся патлы до пояса, от шкур, которыми они себя укрывают, несёт козлищем, у их сёдел висят высушенные человеческие головы, а на шеях, прямо поверх фалер (кстати, с кого они их сняли?) — ожерелья из пальцев. Они орут, как резаные, не держат строй и постоянно дерутся друг с другом. И вот с этими людьми нам придётся делить плоды победы? Не в смысле трофеев, это как раз ради бога, в смысле — делить с ними постпобедный мир. Да хотя бы постпобедный пир, где они перепьются и станут задирать легионеров. Ну ладно, поначалу мы отдадим им побрякушки побеждённых и скажем, что ваше кочевье — вот за этой линией. Но нам придётся принимать их вождей, говорить с ними почти на равных. Не принимать и не говорить будет нельзя: это ведь будет и их победа, этот мир будет завоёван и ими. И мы, конечно, переживём ароматы их шкур и волос, беда не в них. Они, может быть, даже помоются и переоденутся. Но, как говорится, можно вывезти девушку из Урюпинска, но Урюпинск в девушке-то останется. И они привнесут в наш общий постпобедный мир свои дикие представления, свои ожерелья из пальцев в уме. Окей, они постепенно начнут считать себя римлянами, когда-нибудь станут во главе Священной Римской империи, которая со временем станет очень даже цивильной Германией, гораздо более даже цивильной, чем сейчас Рим. Но это будет через столетия. А сейчас это дикари, они рядом, и считаться с ними нужно начинать немедленно. Или не нужно? Но тогда нас разобьют почти такие же дикари. Почти такие же — с одной оговоркой: эти на Рим вообще срать хотели, они просто сотрут его с лица Земли. Поэтому приходится делить дикарей на наших (хотя бы потенциально) и совсем чужих. И нашим дикарям надо помогать. Надо с ними поддерживать контакт, общаться, дарить им мыло.

В этом, кстати, проблема любого «рамочного» движения — проблема массы. Принимающих рамки с полным осознанием, критично, всегда сопровождают массы, которые вроде бы и за нас, но так, на уровне написанных с ошибками полутора лозунгов. При этом внутри этих попутчиков — ад. И этот ад может вылезти наружу в любой момент. Как известно, стоило Моисею отвернуться, его попутчики немедленно соорудили золотого тельца. Стоило комиссару слегка проебать момент — крестьяне и матросы уже резали инженеров (за слишком господский вид) и разносили винные погреба. Но без матросов, без диких германцев, без сипаев, без туркополов — просто никак. Ну да, мы постараемся привить им революционную сознательность, почтение к Британской империи, дадим им римское гражданство, но глубины в этом не будет. В глубине будет продолжать клубиться мрачная хтонь.

И, в общем, хотелось бы дать всем образование, научить всех понимать, что и как устроено, научить писать и читать, наконец, как-то бороться со вшами. Но это потом, со временем. А враг уже перед нами, и лишняя тысяча пехоты и сотня конницы нужна прямо сейчас, немедленно. И мы вынуждены рисковать, принимая такое сотрудничество.

Все — вынуждены.

————————-

См. также: Урок полемического искусства http://yatsutko.net/868/